Я Распутин. Книга третья (СИ)
И с этим надо было что-то делать.
Отбоярившись мутными обещаниями решить вопрос с вероисповеданием, я пошел встречать следующих гостей.
Засвидетельствовать свое почтение прибыл престарелый граф Сольский. Трагическая в чем-то фигура — при Лорис-Меликове был сторонником введения народного представительства, при Александре III его задвинули “за шкаф”, на канцелярскую должность. Все равно остался конституционалистом, только сильно умеренным, и вот под конец жизни — нате, сибирский мужик пробил то, о чем он только осторожно намекал. Принял я дедушку со всей вежливостью, не преминул сказать, что наши достижения только благодаря тому, что мы стоим на плечах титанов. Польстил, в общем. Но визит знаковый — среди высшей бюрократии, как ни странно, конституцию желали многие. Для себя, конечно, но тем не менее.
Естественно прибыли и послы — поддержать Думу на новом для нее пути. Если английский и французские посланники держались скромно, изучали меня и окружение, то Фридрих Пурталес просто сиял. Как же… Неформальным лидером парламента стал, считай, германский “протеже”, с которым уже разные гешефты крутились-вертелись. “Уничтоженные” публичным скандалом черногорки, нейтралитет России в боснийском вопросе, поставки заводов… Глядя на довольное лицо немецкого посла, я прямо таки чуял, что зайдет вопрос и выходе из Антанты. В которую мы еще толком то и вступить не успели — всего три года прошло, как оформился блок Англии, Франции и России в противовес Германии, Австро-Венгрии, Италии. А немцы уже “работают” над его развалом. Нет уж, все это было не в наших интересах, о чем я завуалированно Пурталесу и сообщил. Дескать, “сами мы не местные”, только-только взобрались на Олимп, надо сначала оглядеться. А то падать далеко и больно.
Осторожничал я потому, что ссорится с немцами мне было совсем не с руки — от Сименса и Цейса продолжало поступать оборудование для радиотелеграфного и оптического заводов. Но и предавать союзников тоже не хотелось — те же англичане поставляли всю начинку для предприятия по производству бензиновых моторов. Стоит только заикнуться о выходе из Антанты — мигом перекроют кислород. И никакие Ротшильды не помогут. А ведь мне с них получать еще установки для химического завода! Так что лавировать, лавировать и еще раз лавировать.
Единственное, от чего не удалось отбояриться — от обещания первый официальный визит в качестве главы парламентского большинства совершить в Берлин.
*****
Разочарованный и обиженный на жизнь Никса, даже не дождавшись меня, с семьей отбыл на богомолье. Рождественские праздники для знати подзатихли, да и что в них нового? Список официальных мероприятий тоже небогат — прием у Столыпина, в Думе у Головина, да у меня в Юсуповском.
Стоит ли удивляться, что гостей все прибывало и прибывало? Образовалась целая пробка из экипажей, некоторые из посетителей были… ну со странностями. Мой “городовой” Евстолий аж с тремя помощниками справлялся все хуже и хуже, наконец, дело дошло до форменного скандала.
Самое начало его я пропустил: свалил от праздничной суматохи и многочисленных желающих “засвидетельствовать лично” в кабинет с Зубатовым. Праздник праздником, а работа работой, тем более в МВД перестановки и новые веяния, нужно держать руку на пульсе.
Пульс выглядел как объемистый портфель, из которого Зубатов извлек толстую папку с документами.
— Счета, недвижимость, заложенные драгоценности…
— Великий князь Алексей Александрович — я полистал бумаги, тяжело вздохнул.
— Он самый. А еще яхта, недвижимость записанная на его любовниц.
— Сергей Васильевич, — я поднял глаза на министра, — Зачем вам это?
— Вы же не просто так двинули меня наверх — Зубатов ткнул пальцем в потолок — Вам нужен результат. А какой сейчас лучший результат? Прижать к ногтю аристократов. За Генерал-адмирала никто не вступится, а дело будет громкое и показательное.
— Его любит Никса
— Пускай любит и дальше, — как-то легкомысленно махнул рукой новодельный министр. — Французы все одно его не выдадут, даже если мы проведем заочный суд. Чего наше законодательство, кстати, пока еще не позволяет. А с царем, вы отношения уже не наладите. Так чего теперь терять?
— Я обещал, что не будет реквизиций
— А их и не будет! Даю слово. Мы арестуем по уголовному делу недвижимость и драгоценности любовниц Великого князя, он тут же прибежит к вам договариваться. Не сам, конечно. А через доверенных лиц. Отдаст не все, но многое. Добровольно. Пожертвованиями.
Деньги бы нам не помешали… Сколько можно содрать с Алексея Александровича? Я еще полистал документы. На зарубежных счетах было около десяти миллионов. Даже если отдаст половину… Считай, железная дорога в Финляндию у меня есть. Плюс реконструкция крепостей в Польше. Овчинка стоила выделки.
— Ладно, возбуждайтесь.
Термин из будущего развеселил Зубатова, разговор пошел легче. Я узнал как идет реформа МВД, удалось ли назначить на посты в министерстве своих людей из охранки.
— Первым делом переподчините себе полицмейстеров в губерниях. Если надо кого снять из строптивых — не медлите.
Мы еще пообсуждали новую структуру МВД, я посоветовал, ссылаясь на опыт немцев и англичан, организовать при всех розыскных отделениях кинологические службы, а также создать кабинеты по изучению и систематизации отпечатков пальцев преступников. Дактилоскопия уже пришла в Россию, но пока ей занимались лишь пара энтузиастов.
— Я бы и своих денег дал на сие дело — жду от этого большой пользы.
Но тут шум из общих залов, все нараставший и нараставший, стал уже совсем нестерпимым, завизжала женщина, начались крики.
Мы, не сговариваясь, кинулись к дверям, распахнули их и через приемную выбежали в зал.
Твою бога душу мать!
Гвардейский (а других в Питере, почитай, и не водилось) офицер саблей крест-накрест рубил “Молодую девушку” Пикассо! Я уж было подумал, что это чокнутый поклонник классицизма, но понял, что еще немало гвардейских офицеров сдерживают толпу гостей и даже выталкивают ее из зала. Черт, откуда они тут вообще взялись?!
Я провел глазами по взбаламученному залу и понял причину — немного в стороне от центра событий стоял, криво усмехаясь, великий князь Владимир Александрович, окруженный десятком офицеров. Он заметил меня и уставился, зло и презрительно.
Однако! Крепко я накрутил хвосты всей этой сволочи, что великий князь лично приперся скандалить и дебоширить. Ну да ладно, хотите обострения — будет вам обострение.
Я дернул за плечо рубщика картин, и, когда он, пьяно покачнувшись, повернулся ко мне, пробил ему прямой в нос. Мы люди простые, гвардейским политесам необученные — он нелепо взмахнул руками, выронил свое пыряло и рухнул на пол, заливая мундир кровью из расквашенного носа.
Ко мне рванулись трое ближайших офицеров и в образовавшуюся брешь немедля хлынула толпа. Первого я встретил на противоходе и точно так же впечатал ему кулак в лицо, второй было замахнулся, но его свалил удар здоровенного небесника, третьего принял крестьянский депутат. Против народной стихии аристократия оказалась предсказуемо слаба, а у мужиков в глазах заиграло вырвавшееся на волю “Можно! Можно бить бар!”.
Стенку мы сформировали почти инстинктивно и в нее, влипая слева и справа, становилось все больше и больше народу, даже октябрист Гучков не удержался! Впрочем, он бретер и задира известный.
Офицеры от так очевидно выраженного народного волеизъявления попятились — не надо было обладать сверхъестественным чутьем, чтобы понять, что сейчас их будут бить, может быть даже ногами. И никакие сабли не спасут, клапан уже сорвало.
Ситуацию спас Зубатов, решительно вклинившись между сбившихся вокруг великого князя офицеров — аристократов и спортсмэнов — и русской кулачной стенкой, готовой посчитаться за вековые унижения.
— Господа, я предлагаю вам немедленно покинуть здание. В противном случае я, как министр внутренних дел, буду вынужден всех арестовать.