Девушка с обложки

Подразумевалось также, что старые впечатления — все, включая Клодин — в данный момент ему будут только мешать.
Нет, никакой ссоры не было, просто однажды, придя домой, Клодин обнаружила, что на вешалке нет куртки возлюбленного, рядом с кроватью — шлепанцев, а в шкафу — всех его остальных вещей. На столе лежала записка — Макс писал, что не хотел ее расстраивать, поэтому не сказал заранее о планируемом отъезде. Кроме того, он выражал надежду, что Клодин не обидится — она же знает, что творчество для него превыше всего.
Своим отъездом Макс, сам того не желая, сыграл решающую роль в судьбе Клодин. На следующее утро она публично и громко обозвала придурком своего непосредственного начальника, который, многозначительно поглядывая на нее и пошло подхихикивая, рассказал очередной анекдот про блондинку; в тот же день уволилась, в причине увольнения написав: «Надоело работать с идиотом», после чего больше месяца просидела дома в меланхолическом настроении, оплакивая свое разбитое сердце, и почти ничего не ела. Результат не замедлил сказаться: лицо ее приобрело интересную бледность, фигура же — ту самую худобу, которая так ценится в фотомодельном бизнесе.
Все в том же меланхолическом настроении ока сделала портфолио, отнесла его в агентство — это и стало началом ее головокружительной карьеры.
Так что теперь, помимо фотографий для нового каталога, у Клодин была и еще одна весомая причина для того, чтобы побывать в Париже: ей очень хотелось предстать перед Максом во всем своем блеске. Именно предстать, явившись к нему домой без всякого предварительного звонка.
Зачем нужна была эта встреча, она и сама не могла толком объяснить. Но встретиться хотелось, хотя бы для того, чтобы утереть ему нос: ведь он как был начинающим, никому не известным писателем, так им и остался — она же за прошедшие три года из скромной служащей в отделе статистики мэрии Филадельфии превратилась в топ-модель!
Конечно, глупо было предполагать, что, едва увидев ее, он поймет, как много потерял, и в стиле романов из жизни аристократов XIX века упадет к ее ногам. Глупо... но тем не менее, вопреки здравому смыслу, эта картина нет-нет, да и возникала в воображении. Где-то на горизонте маячила и она сама, гордо удаляющаяся от коленопреклоненной фигуры...
Телефон Макса у Клодин имелся. Раз в несколько месяцев он под настроение звонил ей — очевидно, под рукой не находилось другого собеседника, готового выслушивать бесконечные нудные рассуждения о «новом подходе к литературе» и об идиотах-издателях, которые вместо острых и смелых вещей предпочитают печатать всякую коммерческую чушь.
Оставалось добыть адрес. Тут возникла некоторая проблема: в отличие от Филадельфии, в Париже в телефонах-автоматах не было телефонных книг!
В конце концов адрес бывшего «мужчины всей жизни» Клодин узнала в самом, казалось бы, неподходящем для этого месте — в Лувре. Подошла в бюро информации к девушке посимпатичнее и, выбрав момент, когда рядом с ней никого не было, спросила:
— Вы не подскажете, как мне узнать адрес человека, если у меня есть его телефон?
— Через справочную, — пожала плечами девушка.
— Не дают, — вздохнула Клодин. Это была чистая правда — в справочной ей предлагали номер телефона, который у нее и так был, а вот адрес, ссылаясь на какую-то там инструкцию, дать категорически отказывались.
— А вы не можете просто позвонить этому человеку и спросить адрес? — удивленно сдвинув брови, спросила девушка и покосилась на экран компьютера. Клодин сразу поняла, что возможность получить искомое у ее собеседницы есть, было бы желание — поэтому решила воззвать к женской солидарности.
Романтическую историю про возлюбленного, с которым поссорилась из-за глупого приступа ревности (с его стороны, разумеется!), она придумала на ходу, наделив героя некоторыми чертами Макса; вполголоса, чуть подпустив слезу, поведала, что в результате ссоры он уехал в Париж. И — финальный аккорд! — объяснила, что хочет сделать ему сюрприз своим неожиданным появлением; загвоздка в малом — в адресе!
 
Еще продолжая слушать, девушка защелкала клавишами и, стоило Клодин замолкнуть, сказала:
— Давайте номер!
Режиссер превзошел все самые худшие опасения Клодин.
Это был невысокий, плотный и весьма экспансивный итальянец с прилизанными волосами, который мнил себя, во-первых, неотразимым мужчиной, а во-вторых — гением. И то, и другое — без всякого основания!
Он давал членам съемочной группы противоречивые указания, а потом заявлял, что ничего подобного не говорил; по любому поводу срывался на крик, размахивал руками, всех подгонял, плоско шутил, при этом и по-французски, и по-английски говорил с таким густым итальянским акцентом, что его едва можно было понять.
На съемочной площадке царила нервозная обстановка, даже обычное наплевательское добродушие Боба дало трещину — понемногу и он начал огрызаться.
Клодин — загримированная, причесанная и одетая в светлое шелковое платье, в котором ей предстояло сниматься — сидела в трейлере и рассеянно наблюдала в окно бестолковую суету на площадке.
Наконец режиссер махнул рукой в ее сторону — один из помощников тут же устремился к трейлеру. Ага, значит, и до нее очередь дошла...
Клодин вздохнула с отвращением — за прошедшие дни ей уже пришлось выслушать, что у нее слишком длинные руки, что она недостаточно грациозно движется, недостаточно загадочно улыбается, изгибается не в ту сторону... интересно, какие претензии возникнут на этот раз?
Ареной съемки на сегодня была небольшая площадка, облицованная серым мрамором и заканчивающаяся мраморной же балюстрадой; за ней, вдалеке, виднелась Эйфелева башня.
Площадку отгородили от публики желтой лентой на стойках, будто место преступления в детективе, помыли с шампунем и расставили на балюстраде вазоны с розовыми вьюнками — на этом декорация была готова.
В кафе на террасе справа от площадки, откуда хорошо просматривалось все «таинство съемки», не осталось ни одного свободного столика, прочие зеваки толпились за огораживающей лентой. При появлении Клодин толпа, оживилась, кто-то даже захлопал в ладоши. Она встала в указанную точку; парикмахер подскочил с расческой, поправляя какой-то выбившийся волосок — и отступил в сторону.
— Прогнись назад, — громогласно потребовал режиссер. — Сильнее, кисуля, сильнее, так, будто тебя шмель в попку укусил... — Клодин покорно выполнила требуемое — насчет «кисули» можно будет и после съемки отношения выяснить. — Руки вверх... и беззаботную улыбку! Не скалься — а беззаботную! А теперь медленно кружись!
Она переступила, поворачиваясь на месте.
— Нет, не туда, в другую сторону!
Чуть не потеряв равновесие, Клодин повернулась в другую сторону.
— Кружись, кружись...
Один поворот, другой... Она и не предполагала, что так трудно крутиться на одном месте, запрокинувшись назад — голова закружилась почти сразу.
— Беззаботнее, беззаботнее улыбайся!
Еще оборот... Клодин остановилась и выпрямилась, переводя дыхание.
— Ну чего там?! — недовольно рявкнул режиссер.
— Ничего, голова закружилась.
— Какие мы нежные... — скорчил он глумливую морду, но тут ему пришла в голову новая идея: — Ладно, — махнул он рукой, — эй, вы там, принесите пока вентилятор, поставьте сбоку, чтобы у нее подол как следует развевался.
Подошла визажистка, промокнула выступивший у Клодин на лбу пот и принялась поправлять грим.
Вентилятор принесли через минуту, включили — подол стало отдувать в сторону.
— Ну что — готова? — спросил режиссер.
— Да.
— Тогда руки вверх — и кружись!
Клодин заняла исходную позицию, сделала пару оборотов.
— Быстрее, быстрее кружись! Вентилятор поближе поднесите, чтобы снизу дул! Еще ближе!
По ногам внезапно прокатилась волна холодного воздуха, подол взметнулся вверх, чуть ли не в лицо. Она взмахнула руками, пытаясь сбить его вниз, поскользнулась — и в следующий миг, потеряв равновесие, рухнула на площадку.