Б Отечества… (СИ)
— Всё, — хрипло говорит она, выходя на подстеленное полотенце, — иначе я сейчас…
Валери не договаривает, но и так всё понятно. Подхватив корыто, несу его в туалет, где о-чень осторожно сливаю воду в унитаз. Канализация в доме… нежная.
Впрочем, плевать! Вода для меня уже нагрелась, и моя девушка, озорно поблёскивая глазами и сдувая падающие на глаза локоны, манит пальчиком, показывая на корыто.
… я как статуя из древних веков. Не столь совершенный, но такой же мраморный! Ну или бронзовый… не суть. Местами особенно. А когда она, уже закончив мытьё, опустилась на колени…
Потом… сильно потом мы лежали, прижавшись друг к другу. Валери задремала, уткнувшись мне в плечо и тихо посапывая.
Я же, несмотря на приятную истому и опустошённость, ни в одном глазу! Осторожно тянусь всем телом — так, чтобы не потревожить подружку.
— Хо-ро-шо… — произношу одними губами. Сейчас бы закурить… хотя нет. Не тянет.
В Париже я вообще ни разу не курил, просто не хочу. А за компанию… как-то не было необходимости. Компании были, а необходимости не было!
Здесь, во Франции, я решительно никому не интересен, и мне, чёрт подери, это нравится! Я просто перспективный студент. Просто!
Здесь, во Франции, хватает и своих героев. Настоящих, а не как… потом.
Я и в России-то, если судить беспристрастно, второстепенный персонаж! Сейчас там время Гучковых, Деникиных, Троцких, Ленина...
Жив Николай, Второй этого имени. Жива его супруга, Цесаревич, Великие Княжны. Не случилось… во всяком случае — пока.
Российская политика сейчас — как бурлящий на плите суп, варящийся из всякой залежавшейся в кладовке дряни. На миг всплывёт на поверхность Великий Князь Михаил с алым бантом на груди, и почти тут же исчезает где-то в самом низу, и вот уже всплывает Антон Иванович Деникин…
К качестве специй в этом революционном котле такие личности как Дыбенко, «вешатель» Ренненкампф, всевозможные «батьки», и те лихие люди, которым, по хорошему, нужно идти не в Революцию, а к психиатру! А они — не просто на свободе, а делают Историю…
Гнут её под себя, под своё полусумасшедшее виденье Мира! И право слово, нельзя даже сказать однозначно — кто хуже!
Умеренные сейчас не в почёте. Даёшь! И дают… Белый террор. Красный.
Центристы, будь то с левым или правым креном, слишком нормальны для этого сумасшедшего дома. Они готовы договариваться, идти на компромиссы… а сумасшедшие и фанатики просто убивают оппонентов, захватывают заложников и расстреливают у ближайшей стенки за недостаточную лояльность — десятками! Белые, красные… один чёрт!
А где-то продолжается почти прежняя жизнь. Ходят по бульварам барышни, разглаживают усы важные городовые, а всего в несколько километрах может быть совсем другая жизнь!
Страна порвана на куски так, что нельзя однозначно сказать, кто где. Японская интервенция на дальнем востоке, британская — в Архангельске. В Одессе французы и греки, на Волыни германцы.
Я же почти забыт. Нет, обо мне помнят обыватели и журналисты, но так… не на слуху. Не до меня.
Впрочем, не жалуюсь, чего уж там. Моё появление и без того изменило Историю. Не знаю, насколько сильно, но…
… император, пусть и трижды бывший, жив.
Сторонники монархии предпочли бы видеть его убитым, и желательно — мученически. Самодержец, ухитрившийся за время своего правления растерять сторонников даже среди ярых монархистов, которые не видели Россию иначе как Империей…
… кому он, к дьяволу, сдался?!
А ведь сейчас гражданин Романов не где-то там в эмпиреях, сияющих от нестерпимого блеска гвардейских штыков, золота и помазания на царство, а просто — гражданин. Без цензуры, без оглядки на охранку.
Не человек, а живая дискредитация Идеи! Говорящая задница!
Впрочем…
… чёрт с ним!
Осторожно освободив руку, я встал и оделся. Валери что-то пробормотала во сне, нащупала подушку, обхватила её руками и снова засопела. Прикрыв её одеялом от сквозняков, некоторое время стоял у окна, бездумно глядя на разбушевавшуюся стихию.
Улицы Парижа уже не напоминают филиал владения Тьмы, но ветер по-прежнему силён, да и дождь нет-нет, да и срывается. В такую погоду хорошо сидеть дома…
Наступив в лужицу, натёкшую из переполнившегося кувшина, чертыхнулся и пошёл за ведром и тряпкой. Надо всё-таки искать квартиру… или подождать до восемнадцати? Будет немного проще… Ладно, разберусь!
Прибираясь, наткнулся на письмо от сестёр, валяющееся на столе, и перечитал его, за каким-то чёртом не выпуская тряпку из рук.
— Люба ждёт ребёнка… — вслух проговорил я, тягостно вздыхая. Племенник… или племянница, неважно! Вроде и рад, а вроде… рожать в стране, охваченной Гражданской войной, это…
— А всё-таки родная кровь, — подытожил я меланхолично, — какая ни есть!
[i] Все совпадения случайны.
Глава 5 Не день, а чёрт те что!
Окна и двери распахнуты настежь, но всё равно — жарко, всё равно — лето! По аудитории, жужжа, летает солидный шмель, занимаясь какими-то своими шмелиными делами. Он солиден и основателен, как парижский буржуа, почти столь же наряден, и в отличие от буржуа, не вызывает никакого раздражения.
А за окном — июнь, и ах, какие запахи доносит ветерок в аудиторию! Пряные ароматы цветущих растений, подстригаемой зелени, газолина и парфюма, нагретого солнцем асфальта и внутренней свободы. Париж! Город, восхитительно прекрасный даже летом.
В это время большинство студентов и преподавателей разъезжаются на вакации, но есть и те, для кого учёба и научная деятельность превыше всего. Сорбонна, что тут ещё сказать!
— … если мы углубимся в область экспериментальной психологии, — одухотворённо вещает профессор, — то сможем достоверно установить…
Жужжа, шмель опускается мне на голову и ползает там, ероша волоски. Не сгоняю, пусть его…
Хотя я и не намереваюсь делать психологию своей специальностью, но не мешает несколько систематизировать имеющиеся знания. Полагаю, что в некоторых, очень узких областях этой науки, я могу дать фору всем местным светилам. Другое дело, что такие вещи, как психология бизнеса, которую я учил в другой жизни, хотя и способна помочь мне в делах, то вот в проблемах с головой… увы.
К светилам, будь они даже трижды гениями и отцами-основателями, обращаться опасаюсь. Подозреваю, что с точки зрения канонической психологии, и пожалуй, даже психиатрии, меня сложно назвать полностью здоровым человеком. А эта наука, она нынче такая… карательная.
Краешком коснулся, и этаким холодком повеяло, из подвалов НКВД, Гестапо, Инквизиции и иже с ними. Веет, веет ветром перемен… но как вспомню, что впереди ещё такой передовой способ лечения, как лоботомия, за который получат Нобелевскую премию, так дурно становится.
Вообще, медицинские эксперименты в стиле приснопамятного доктора Менгеле[i], в настоящее время вполне распространенны, и не вызывают особого осуждения. В психиатрии и отчасти психологии тем более.
Поэтому слушаю со всем вниманием, да и профессор не какой-нибудь ноунейм, а Светило мировой величины! Совсем уже старенький, но психолог первоклассный, а уж лектор…
Так будут учить в европейских и американских университетах двадцать первого века, и так, увы, почти не учат в настоящее время. Лёгкость изложения, обилие проверенных медицинских фактов и стремление создать из психологии точную науку, не занимаясь подтасовкой данных, чем грешат многие исследователи.
— … не возводя эмпиризма в безусловный принцип, и допуская метафизику как изыскание конечных причин, не входящее в область точных наук…
Голос сильный, звучный, несмотря на ветхость носителя. Чуть ссутуленный, Теодюль Рибо, опираясь на кафедру, пытается донести до нас всю красоту психологии как науки, всю её многогранность и возможности.
Несмотря на лето, слушателей больше сотни, и тишина… Впрочем, как и всегда! Он не только выдающийся специалист в своей области, но и преподаватель от Бога, способный донести знания так, что они, кажется, укладываются в голове сами собой. А это дорогого стоит!