Б Отечества… (СИ)

Скрещенья рук, скрещенья ног,
Судьбы скрещенья.
И падали два башмачка
Со стуком на пол.
И воск слезами с ночника
На платье капал.
И все терялось в снежной мгле
Седой и белой.
Свеча горела на столе,
Свеча горела.
На свечку дуло из угла,
И жар соблазна
Вздымал, как ангел, два крыла
Крестообразно.
— Не ищи меня, — просит она, приводя себя в порядок.
— Я…
— Не ищи! — приказывает Эмма, затыкая рот длинным поцелуем, — Не надо! Дай Слово! Ну!
Киваю молча, и наваждение отпускает меня. Слегка… Я, наверное, буду вспоминать о ней и сожалеть, но… 
— Прощай!
Накинув на голову накидку, она выскользнула в коридор, и только удаляющийся топот каблучков по коридору. Чуть помедлив, беру портсигар, накидываю верхнюю одежду и выхожу покурить. 
Привалившись потной спиной к двери, щёлкаю портсигаром и достаю папиросу, вертя её в пальцах и ни о чём не думая. В голове пусто и так легко, будто и не было всех этих мучительных недель. Так, будто ещё вчера было одно бесконечное лето, звенящее от жары, стрёкота кузнечиков и полной надежд юности. 
— Да… — протягивает вышедший в коридор жилистый фермер под сорок, вышедший из соседнего номера вслед за мной, — вот это да!
— Женщина… — он прикуривает, выпускает клуб дыма, и подмигивает всем лицом светловолосому крепышу, стоящему в приоткрытой двери соседнего номера, — у парня была, а курить весь отель выбрался! 
Он оглушительно хохочет, его приятель подхватывает, в коридоре начинают хлопать двери и шуточка расходится широко. До меня внезапно доходит, что стены здесь тонкие, а было у нас… громко. А ещё — разнообразно и временами — с диктовкой — что, кому, и как нужно делать!
Покраснев неожиданно для самого себя, вылетаю на улицу остыть, подставив лицо под мелкий дождик. А потом опускаю лицо и…
— Да нет, не может быть!
… вижу Эмму, удаляющуюся под руку с мужчиной чуть за тридцать, изрядно на меня похожего, разве что несколько более благообразного. 
— Что за… — в голову, отталкивая друг друга, лезут конспирологические версии, но плюнув отнюдь не мысленно, решаю забыть и забить! В моей жизни происходит столько странного и непонятного, что одним событием больше, одним меньше… плевать! Отпустило. 
В животе забурчало, и я, нащупав портмоне, решительно зашагал к виденному по дороге семейному ресторанчику из тех, в которых столуются квалифицированные датские рабочие, служащие и мелкие торговцы. Остановившись у сколоченного из досок и ярко раскрашенного газетного киоска, подобрал себе несколько газет, сунув их подмышку. В плавании, считая стоянки в портах, я был больше недели, да и несколько дней до этого не причащался прессой. 
Поев одуряющее пахнущего и совершенно невозможно вкусного супа с клёцками, заказал кофе и выпечку, которая в Дании изумительно хороша. В ожидании заказа, поглядывая иногда на полную, немолодую, но всё ещё миловидную хозяйку, принялся изучать прессу, цепляя заголовки глазами и проглядывая заинтересовавшие меня статьи по диагонали. 
Основательно, всерьёз, я почитаю в номере, на сон грядущий, а пока нужно хотя бы знать, что случилось в мире за минувшие дни. Датская пресса глубоко провинциальна, здесь на первых полосах не важнейшие события в мире, а проблемы со сбором средств на восстановление старинной церквушки в глубокой провинции, недостаточная яйценоскость кур в Ютландии, да жаркие дискуссии о небольших изменениях в школьной форме. 
Это говорит в пользу датчан, вернее — о здоровой психике большинства населения, крепко стоящего на ногах и озабоченного прежде всего проблемами своей семьи, затем родного городка, провинции и страны. Патриотизм у них очень практичный, понятный абсолютно всем, ассоциирующийся с безопасностью, теплом, полным желудком и безмятежным будущим, и только потом (по желанию!) с величием страны. 
Но чтобы найти информацию о делах международных, особенно не затрагивающих Данию ни прямо, ни косвенно, приходится постараться. Порой кажется, что подавая информацию таким образом, датские власти играют не только на местечковом патриотизме сограждан, но и дистанцируются от Большой Политики.
 
— Та-ак… — я слегка и встряхнул газету, расправляя листы и вглядываясь в фотографию, — однако!
— Однако… — ещё раз повторил я, вглядываясь в такую знакомую физиономию, и не в силах собрать глазами прыгающие буквы, — Я, оказывается, Силы Реакции представляю… дожил. 
— А-а... цитата! По мнению Совета народных уполномоченных Финляндии, мнение редакции не совпадает с мнением «Правительства Красной Финляндии», уже легче…
Делаю глоток кофе, который наконец принесли, и почти не чувствую вкуса. 
— Эмиссар, значит… — неверяще качаю головой, листая газету, — это кто ж так умствует? А-а… Викжель всплыл, и моя роль в переговорах? Ясно… что ничего не ясно. Особый агент некоего Центра? Хм… знать бы ещё…
Задумываясь, судорожно пытаясь сообразить, что всё это значит?! Одно дело — досужие домыслы, сиюминутные поддельные сенсации, которые забываются на следующий день. Другое — кого-то очень устраивает моя фигура в качестве дымовой завесы! Ну или как образ «эталонного» врага, что тоже очень может быть. С учётом моей своеобразной физиономии, гуляющих по Москве слухов и…
… некоторых фактов, в качестве Образа Врага я очень удобен. Скорее мелкого, регионального, но всё же, всё же… 
Дескать — глядите, люди добрые! Какие образины палаческие против народа выступают! А сверху щепоткой фактов присыпать для достоверности, и всё — готов плакатный Гад, в бумажную физиономию которому так и хочется харкнуть! 
— Награда… ага, хутор? Земли из бывших помещичьих? Вечная благодарность Народа Суоми? Ну-ну… а вот этого я совершал! И этого тоже…
Листаю дальше список своих преступлений. Дли-инный… Отсутствует, кажется, только обвинение в изнасиловании крупного рогатого скота. 
— Когда б я всё успел? — озадачиваюсь я, но революционная логика, она такая. Своеобразная. 
… а потом, в самом конце, как о чём-то малозначительном — короткая заметка о том, как в Финляндии «белые» финны убивают русских беженцев. 
С утра голова тяжёлая, похмельная, полная мучительных мыслей и остатков сна. Под куполом черепа вертятся обрывки газетных статей, размышлений и скверной, полусонной попытки анализа, которым я занимался вчера вместо счёта овец.
— Зомби… — зевая во всю нечищеную пасть, бормочу я, поймав себя на том, что уже несколько минут сижу на кровати со штанами в руках, пялясь в пустоту невидящими, заспанными глазами. С силой потерев лицо руками, одеваюсь, прерываясь поминутно на зевоту, и захватив мыльно-рыльные принадлежности, побрёл в ванную комнату. 
Свободна… и это радует! 
«Ну да, — вяло соображал я, плеская в лицо холодной водой, — встал я как раз не слишком рано, когда большинство фермеров и торговцев уже разошлись по делам, и не слишком поздно — до того, как встанут те же фермеры и торговцы, но уже загулявшие»
Более-менее пришёл в себя, наверное, через полчаса, не раньше. Да и то скорее менее, нежели более. 
У меня такое, к сожалению, бывает. В детстве чаще, а потом спорт, и попытка вести здоровый, упорядоченный образ жизни несколько исправили положение. Но по-видимому, запас прочности несколько исчерпался, что и неудивительно. Удивительно скорее, что организм выдержал все эти события, сдавшись только сейчас. 
— Ладно, — говорю невесть зачем и снова зависаю, пытаясь сообразить, а что, собственно, мне нужно сегодня сделать? Мысли ворочаются тяжёлыми жерновами, но наконец, в голову вползает, что необходимо обновить гардероб, потому что выгляжу я не слишком презентабельно, а это не есть хорошо!
Расспросив портье об имеющихся в датской столице магазинах а-ля секонд-хенд, развалах старьёвщиков и прочих милому моему сердцу вещей, я отправился пополнять гардероб. Голова так и не отошла, так что по Копенгагену я бродил в режиме «вижу Цель, не вижу препятствий!»