Сломленные души (ЛП)

— Что делать с дилером? — Владимир кивает в сторону лежащего на полу человека.
Судя по ужасу в глазах и трясущейся руке, его не трудно будет сломать.
Я мог бы приказать отвести его в кладовую и допросить. Но у нас в Чикагской Братве свои правила, и в мои обязанности не входит извлечение информации.
— Думаю, он будет не прочь немного поболтать с Михаилом. Убери его с глаз моих, — говорю я и отхожу к стеклянной стене, открывающей вид на танцпол.
За спиной слышны крики и шумная перепалка, пока Владимир тащит дилера к выходу. Шум прекращается, когда за ними закрывается дверь. Я обвожу взглядом танцующих людей и останавливаюсь на кабинке в дальнем левом углу. В центре сидит Юрий, командир солдат братвы, рядом с ним светловолосая женщина. По другую сторону от него, смеясь над чем-то, расположились братья Костя и Иван, которые занимаются финансами в нашей организации. Похоже, у ребят выдался свободный вечер.
В кармане звонит телефон. Я достаю его и вижу на экране имя Юрия.
— Что-то случилось? — спрашиваю, принимая звонок.
— Нет, — отвечает он, глядя на меня из кабинки. — Спускайся, выпей с нами.
— Я на работе.
— Паша, ты всегда на работе. — Он качает головой.
Он прав. Я всегда нахожусь в одном из клубов «Братвы», если только не сплю или не занимаюсь спортом. Проводить время в своей пустой квартире после того, как я съехал из особняка Петрова, а его жена родила ребенка, всегда тяжеловато. Но в последние несколько лет стало еще тяжелее. По идее, то, что я последние семь лет руководил двумя ночными клубами, проводя почти все свое время в окружении людей, должно было бы заставить меня искать уединения. Но это не так. На самом деле это напоминает мне о том, что мне не к кому возвращаться домой.
— Давай, хотя бы по одной рюмке, — снова уговаривает Юрий.
В трубке раздается задорный смех Кости. Похоже, он опять валяет дурака. Он всегда хитрит.
— Давай как-нибудь в другой раз, Юрий.
Я завершаю разговор, но не отхожу от стеклянной стены, наблюдая за веселящимися приятелями. Наверное, мне стоило бы присоединиться к ним. Иногда хочется расслабиться и поболтать о всякой ерунде, но никогда не получается. Проблема в том, что в тех редких случаях, когда я с ними кутил, в итоге чувствовал себя еще более одиноким.
Братва — самая близкая семья в моей жизни. Каждый из них ради меня готов получить пулю. Как и я за них. И все-таки спустя десять лет жизни в Братве, я не могу сблизиться со своими товарищами. Думаю, с моим прошлым это вполне ожидаемо. Когда тебя бросают люди, которые должны были стать твоей тихой гаванью, трудно с кем-то сблизиться, потому что в какой-то момент они тоже уйдут.
Рано или поздно все уходят.
Я долго стою, смотрю, как веселятся ребята, потом отворачиваюсь и возвращаюсь к работе.
Зайдя в офис, я останавливаюсь посреди комнаты. Долли, отвечающая за девочек, сидит за столом, сосредоточившись на небольшом блокноте в кожаном переплете.
— Сегодня ты будешь развлекать мистера Миллера, — объявляет она, записывая что-то в свою бухгалтерскую книгу. — Он предпочитает не спешить. Начни с массажа и далее по наитию.
— Да, Долли. — Я киваю.
— И никаких минетов. Мистеру Миллеру это не нравится. — Она закрывает блокнот и обходит стол, цокая каблуками по линолеуму. Я склоняю голову и смотрю в пол, чтобы она не видела моих глаз. Ее розовые блестящие туфли на каблуках попадают в поле моего зрения, когда она останавливается напротив меня.
— Он очень важный клиент, поэтому постарайся удовлетворить все его желания. Если ты ему понравишься, он может снова тебя запросить. У него очень мягкий характер. Он не часто бьет девушек, что, как ты уже знаешь, редкость. И не забудь про презерватив. Ты знаешь правила.
Я снова киваю и поднимаю руку ладонью вверх. Долли кладет мне на ладонь белую таблетку.
— А что с остальным? — спрашиваю я. — Мне нужно больше. Пожалуйста.
 
— Вечно вы, девчонки, поете одну и ту же песню, — рявкает она. — Остальное получишь, когда закончишь с клиентом. Ты же знаешь.
— Прошу еще одну, — умоляю я.
— Я сказала, после работы! — кричит она и бьет меня по щеке. — Возвращайся в свою комнату и будь готова через час. Ты и так неделю не работаешь. Мы теряем деньги.
— Да, Долли, — говорю я тоненьким голоском и поворачиваюсь к двери.
— О, и не забудь снять очки. Мистеру Миллеру они не нравятся.
— Конечно.
Выйдя из кабинета Долли, я сворачиваю налево и спешу по коридору, минуя двери в другие комнаты. Сейчас я здесь одна из пяти девушек. Раньше нас было шестеро, но два дня назад одна из девочек исчезла. Поскольку стараюсь держаться особняком, я ее не знала, только видела мельком. Помню, что у нее были длинные светлые волосы, которые она заплетала в косу. Никто не знает, что произошло, но я слышала, как другие девушки сплетничали о ее встрече с клиентом, который известен своей жестокостью.
Дойдя до последней двери в конце коридора, захожу в комнату. Быстро оглядевшись, чтобы убедиться, что моей соседки нет, я бросаюсь к ванной комнатке. Закрываю дверь и поворачиваюсь к унитазу.
Разжав ладонь, я смотрю на белую таблетку на ней. Такая маленькая. Безобидная на вид. Кто бы мог подумать, что такая крохотная пилюля может держать человека в рабстве, в тюрьме без решетки? Так просто положить ее в рот и… забыться.
Схема всегда одна и та же. Одна таблетка перед встречей с клиентом. Еще три — после. Первая таблетка — для того, чтобы я была под кайфом и, следовательно, более послушной. Она не уменьшает боль, но делает меня безразличной. Кроме того, она вызывает сильное привыкание. Если я приму таблетку, то гарантированно вернусь за тремя последующими, чтобы удовлетворить тягу, вызванную первой. Цикл повторится. И снова, и снова. Поддерживая разум в тумане, постоянно находясь под кайфом, каждый раз требуя большего, не в состоянии думать ни о чем другом.
Я стала наркоманкой. Как и все остальные девушки здесь.
Бросаю таблетку в таз и смываю. Она делает два круга, после чего растворяется в канализации, а я продолжаю стоять, глядя вниз.
Вот уже шесть дней, как я перестала принимать наркотики. Это произошло случайно. На прошлой неделе я подхватила кишечный грипп, и в течение трех дней меня рвало без остановки. Я не могла удержать в организме ничего, включая таблетки, которые Долли продолжала запихивать мне в глотку. К тому времени, когда мне стало лучше, я впервые за два месяца избавилась от дурмана, вызванного наркотиками.
Тот день был самым тяжелым. Несмотря на то что мне было жутко холодно, — Боже, я ни разу в жизни не чувствовала такого холода — я потела. Все тело болело. Голова, ноги, руки. Создавалось впечатление, что каждую косточку в моем теле раздробили. А потом пошла дрожь. Я пыталась ее сдержать, боясь, что у меня сломаются зубы, но не могла. Долли думала, что лихорадка, наконец-то, пошла на спад, но она ошибалась. Это оказалась ломка. Желание проглотить таблетки, которые она мне дала, было слишком сильным, и только чистое упрямство не позволило мне поддаться.
Потом стало легче. Меня все еще периодически бил озноб, но уже не так, как в тот первый день без наркотиков, а кости и голова болели значительно меньше. Я сделала вид, что проглотила таблетки, и стала вести себя так же, как и раньше, постоянно умоляя о добавке, а таблетки тайком выбрасывала. Удивительно, но мой обман сработал. Теперь вопрос в том, как долго я смогу притворяться, пока кто-нибудь не заметит.
Я снимаю очки и кладу их рядом с раковиной. Они даже не соответствуют рецепту, просто Долли купила мне их, чтобы я перестала спотыкаться и щуриться. Свои я потеряла во время последней ночи в Нью-Йорке.
Я отстраняюсь от воспоминаний, снимаю одежду и захожу в душевую кабинку. Включив горячую воду, встаю под струю и закрываю глаза. На полочке справа от меня лежит мочалка. Взяв ее, я тру кожу до покраснения, но это не помогает. Я все еще чувствую себя грязной.