"Фантастика 2023-146". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)

Глеб рядом аж присвистнул.
А неплохие остатки. Хватило бы на еще один спорткар, хотя тот, который сейчас выгуливали мы, все-таки стоил дороже.
— Ты же помнишь, что все мое — твое? — вкрадчиво протянул друг.
— И? — я оторвал глаза от экрана.
— В обратную же сторону это тоже работает, верно?
Я усмехнулся.
— За небольшими исключениями.
— Насчет Ульяны твоей я понял. Но про бабки ты не говорил, — парировал он. — В общем, шикарное у тебя наследство. Поехали его прокучивать!..
Хватил. Даже с нашим размахом такую сумму не так-то легко прокутить.
Вот в таком настроении мы наконец и подъехали к Лукавым рядам.
  
Ep. 15. Лукавые ряды (I)
 
Лукавые ряды, по сути, огромная барахолка — только колдовская, куда со всей империи стекались жаждущие купить и продать, заработать и поживиться. Этакий гигантский базар с зычными криками зазывал и яркими вывесками — каждый тут пытался выделиться, чем мог. Разноцветные лавки тянулись длинными рядами, наезжая друг на друга, как кривые зубы. Одни забиты стендами с амулетами всех форм и размеров, не только на людей, но даже на рогатый скот; в других что-то варили, приманивая запахами покупателей; в третьих стучали молоточками, делая обереги на заказ.
Говорят, тут можно найти что угодно: любое снадобье, любые коренья, любого редкого зверька или его тушку. Да что там — даже свежий человеческий труп можно раздобыть для какого-нибудь обряда и купить совершенно невозбранно. Синод, конечно, такое не одобряет, но сами ряды не шерстит — так что вопросы будут только к купившему. Хотя вряд ли кто-то додумается выносить труп в целлофановом пакетике.
В общем, это — шумный лабиринт из лавок, куда можно зайти в одном месте и, заблудившись, выйти в совершенно другом. Ряды как отдельный город внутри столицы — с петляющими, кривыми, узкими улочками, где можно с легкостью потеряться. Они словно играют с тобой, путают тебя, проверяют, сюда ли ты пришел и есть ли тебе здесь место. Именно поэтому эти ряды и называют лукавыми — им опасно верить. Как впрочем, и их обитателям — тут надо держать ухо востро.
Обсчитают, обманут, разведут как дурачка — и никто даже не постесняется. Каждый второй выходит отсюда облапошенным. Если не знаешь, что ищешь, тебе тут же с охотой объяснят и впарят это по самой высокой цене.
Вот и Глеб повелся. Стоило войти в ряды, как его глаза разбежались от любопытства в разные стороны, а руки стали тянуться ко всему, что рядом — прямо как на стриптизе. Пару раз я даже его подхватывал и утаскивал от очередной лавки, где только и рады оболванить платежеспособного “клиента”.
— А куда нам? — спросил друг, следуя все дальше за мной.
Вот уж точно не сюда.
Вначале шли просто торговые ряды, где болтались толпы в основном обычных людей, которым дальше идти боязно, а приобщиться хочется. Тут покупали фальшивые медальоны на удачу и прочие побрякушки, мази и порошки, чьи целебные свойства весьма сомнительны. Чего-то реально стоящего в первых рядах не найти — здесь работали пафосными вывесками и громкими обещаниями, ориентируясь исключительно на простофиль. Нам же надо гораздо глубже.
Чем дальше, тем уже становились улочки, и тем гуще было нагромождение лавок, словно пытающихся сесть верхом друг на друга — так отчаянно тут воевали за место. Здесь все толкались, спешили, тащили тележки с товарами, прикрикивали друг на друга, не желая уступать дорогу. Я отлично помнил это местечко. Отец брал меня сюда несколько раз в детстве. В памяти осталось, как все — без исключения — расступались, едва завидев его, как ему кланялись, как в каждой лавке называли мессиром и робко опускали головы.
— Молчат — значит уважают, — наставлял отец.
— А как же тогда с ними разговаривать? — не понимал я.
— С ними не надо разговаривать. Ты спрашиваешь — они отвечают. Ты приказываешь — они исполняют…
Затем он небрежно раздавал указания, а я шагал рядом и думал, что у меня лучший отец на свете. Сколько мне тогда было? Лет девять, а то и меньше. Сейчас от этих воспоминаний становилось смешно.
 
Тем временем содержимое лавок становилось все интереснее. За одним из поворотов нас встретил стенд с кучей больших глаз, болтавшихся в баночках, как рыбки в аквариумах. Мы прошли мимо, и все дружно уставились на нас — точь-в-точь как в моем подвале. По соседству в прочных склянках продавались базовые болванки готовых анаморфов, которые при желании можно доработать до чего-то более изощренного — хоть собирай собственного Франкенштейна. Красота вокруг была как в кунсткамере. Помимо глаз, в мутных, похожих на формальдегид жидкостях плавали гигантские пальцы, губы, уши, паучьи лапки, крысиные хвостики, тараканьи усики и прочие богатства — анаморфы в основном предпочитают принимать формы чего-то живого, что чувствуют рядом.
— А местечко-то отличное, — вдруг заявил Глеб, кивая на соседнюю лавку.
Внутри сидела симпатичная девица в тонком коротком халатике, предлагая услуги по натиранию скверной, которая продавалась тут же. Это можно было понять даже и не глядя — по дикому звону склянок на высоких полках. Черные волокна прыгали и дрожали за стеклянными стенками, нетерпеливо желая выскочить из своих банок и сбежать. Аж, казалось, что вся лавка ходила ходуном.
Я ненадолго замер между двумя полками, и звон тут же стал тише. На одной полке скверна продолжала привычно скакать, а вот на другой — будто бы замерла с той стороны, застыла, едва я подошел. Я приложил палец к стеклу, и черные нити мигом облепили его с той стороны, словно прося забрать скверну обратно — моя, из дома. Формально мы ее уже продали, однако до нового колдуна, который ее подавит, чьей силе она подчинится, она все еще собственность своего мессира. Поэтому скверну и продавали такими маленькими порциями — кубиками. С одним кубиком легче совладать.
Едва я развернулся, как что-то теплое ткнулось мне под бок. Девушка в длинном белом сарафане рассеянно вскинула голову — и на меня уставились глаза с широкими черными зрачками, за которыми едва проглядывала радужка. Она замерла, словно глядя вглубь меня, сканируя своими бездонными глазами всю мою Темноту — а эти чертовки могут. Затем, не говоря ни слова, поклонилась мне и упорхнула прочь.
— Это… — растерянно пробормотал Глеб.
— Да.
Ты их раньше не видел, а я вот на них насмотрелся. Пифии. Всегда в длинных белых платьях до пят, с распущенными волосами и широким черными зрачками, из-за чего их взгляд становится как бы чуточку безумным. Этих красоток ни с кем не перепутать.
Они немного не от мира сего — разумны и безумны одновременно. Темнота их не звала, она ими завладела, сделав своими сосудами. Эти девушки почти не помнят, кто они, словно забывают прежнюю жизнь — пропадают для своих семей, исчезают. Так что столкнувшаяся со мной красавица могла быть как обычной поселянкой, так и дочкой какого-нибудь графа, а то и вовсе принцессой из далекой страны.
Рано или поздно — обычно через пару лет — когда Темнота их отпускает, такие девушки находятся так же внезапно, как и пропадали. Возвращаются к родным, смутно помня свои скитания и не в состоянии объяснить, где они были все это время. Жизнь с Темнотой становится для них как далекий странный сон.
Вот такие они — пифии. Бродят по миру одними им ведомыми маршрутами. Их не надо обижать, не надо останавливать. Если пришли к тебе — пусти, если уходят — отпусти. Их ведет Темнота, сама указывая путь. И она не любит, когда ей мешают.
Моя мать, скорее всего, была одной из них, но точно я не знал.
— А мама кто? — спрашивал я в детстве у отца.
— Пройдись по дому, — отзывался он, — да выбери любую.
А выбирать было из кого. На тот момент у него жило почти два десятка молодых женщин — одни уходили, на их место приходили новые. Дом никогда не опустевал.
— А кто моя? — допытывался я.
— Да они все твои…
Я слегка тряхнул головой, отгоняя воспоминания. Да что ж такое. Почему даже в этом месте так много всего связанного с тобой?