Черный день. Книги 1-8 (СИ)
Под штаб им отвели двухэтажное административное здание недалеко от станции. В вестибюле еще висели какие-то плакаты, стояло несколько обшарпанных офисных кресел и − для красоты − терминал-банкомат. С верхнего этажа открывался хороший обзор.
Отряд разделился. Командир оставил Богодула тут за старшего, а сам с двумя отделениями выдвинулся осмотреть место атаки в сопровождении одного из старейшин. Поехали на «Кактусе», дабы иметь броню и огневую поддержку. Старосты божились: «это чужаки сотворили, мы не при делах, начальник!». И охотно помогали Режиссеру, стараясь обелить себя и заслужить прощение.
Остальные «коты» остались в поселке и заняли двухэтажный офис, почту и несколько жилых домов. Расставили «Тайфуны» так, чтобы пулеметчиками хорошо просматривалась и простреливалась окрестность.
Для трупов было выделено место в одном из гантраков и приготовлены пластиковые мешки. Хоронить своих здесь никто не собирался. Нет уж, дудки – сегодня ты их похоронил, а завтра они уже − корм для свиней. Хоть Туз и был жадным и даже к живым бойцам относился, как к расходному материалу, но игнорировать ропот ветеранов отряда не мог. Если бы погибла пара каких-нибудь новичков, их закопали бы на месте. Но тут жизни лишились авторитетные бойцы.
Младший с отделением расположились в доме на краю поселка, недалеко от временного штаба.
Надо было сохранять бдительность, но он видел, что все расслабились. Кто-то уже перекусывал, сам Саша просто выпил кипяченой воды из фляги, смочил горло.
Странный звук привлек их внимание. То ли плач, то ли писк.
– Вроде кошка, – услышал Данилов голос Петра, одного из молодых. – Вон как надрывается. Как будто не жрала два дня. Сейчас я...
– Не тронь! – заорал Черный. Но, видя, что тот не слушает, а остановить его никто не успевает, крикнул уже всем, – Ложись!!!
Все упали на пол, потому что такими вещами не шутят.
И правильно. Грохнуло. Запахло едким дымом. Защипало ноздри.
Вслед за хлопком взрыва раздался страшный вой. Петруха катался по полу.
Дым быстро рассеялся – вытянуло через разбитое окно.
Заряд был мал. Криворукие ставили, непонятно из каких веществ.
Раненого обступили, а он все выл, зажимая лицо. Наконец, его усадили на пол и убрали руки от изуродованной морды.
Ему бога надо благодарить – еще немного – и полголовы бы снесло. А так… даже мозг не задет… окривел только и лицо избороздило, будто медведь подрал. А мог и совсем слепым остаться. Даже на Острове, не говоря уже про пустоши, много одноглазых, почти как на пиратском корабле. Младший вспомнил бармена Абрамыча и дворника Кутузова. Такой уж уровень медицины и частота травм.
Больше никого осколками не задело, только слегка оглушило. У Пузыря кровь текла из уха, остальные пошатывались.
И ведь повезло Петьке, как специально бронежилет надел, который и собрал на себя начинку из гвоздей и прочей металлической ржавой мелочи. А остальных бойцов он собой закрыл, хоть и не специально. Если бы шкаф открыл кто-то без защиты, был бы труп.
Обычно они лишнюю тяжесть не носили, у многих броники лежали в грузовиках с молчаливого согласия лейтенанта.
– Кото-мина, – произнес Черный. – Не первый случай. А ты дебил, Петя. Душа у тебя добрая? Ну, смотри, как бывает с такими.
– Да я их, сук… – шипел покалеченный Петруха. – Давить буду.
Все понимали, чего бедолага лишился. Он был бабник и красавчик. А теперь будет кривой и со шрамами по всему лицу. Шрамы, конечно, украшают мужчину, но не такие уродливые. Косметическая хирургия в городе была, но в зачаточном состоянии. И к отсутствию глаза тяжело привыкать.
Ничего, переживет.
Наемник с костлявым лицом по прозвищу Живорез, исполнявший обязанности полевого фельдшера, наклонился и осмотрел рану.
– Повезло, что в глазу осколок остановился. Щас вытащим. Нельзя его там оставлять, он похож на иглу. Я его щипчиками... Да не ори ты.
Петруха не просто орал, он снова выл, и его держали втроем, чтобы позволить Живорезу извлечь посторонний предмет из глазного яблока. В грязную пепельницу на столе упал обрезок гвоздя без шляпки – весь в слизи и крови.
– Дошел бы до мозга… там сантиметры оставались, пиндец был бы тебе, – объявил фельдшер. – Хотя у тебя мог пройти насквозь, а ты бы не заметил.
Петр только еще больше скривился.
Врач-недоучка обработал раны и замотал глаз. Кровь мигом проступила через серый застиранный бинт.
– Свечку в церкви поставь, что не насмерть, – похлопал пострадавшего по плечу Черный. – И впредь осторожнее будь. А мы теперь будем звать тебя – Циклоп.
– Да пошел ты, – раненый оттолкнул его руку. – Пошли вы все на хер!
– Глаз уже не спасти, – заговорил прокуренным голосом Живорез, не обращая внимания на ругань. – Может, вытащат и стекляшку поставят. А может, зарастет. Хотя бы свет различать будешь. Или не будешь.
– Ты не первый, Петр, – заговорил Черный, усевшись рядом с раненым камрадом. – Тарас-хохол тоже так попался. Осипенко. Ты его не застал, но он у истоков отряда стоял. Уже на пенсию собирался выходить. Суровый был мужик, до Войны сбежал из своей страны в нашу, успел в полиции послужить, «космонавтом». Это те, которые в броне лупили всякую шушеру на площадях. В сороковых был уже пожилым, власть магнатов тогда как раз окрепла. Людей не жалел, а кошке однажды посочувствовал на Петроградке. Снайпера вшивней ловили. Хотя надо бы ему задуматься. Откуда в зоне анархии, на пятом этаже котэ, закрытый в шкафу? Тарасу не так повезло, как тебе. Превратился в фарш. Суки оборвыши. Такого человека убили. Еще в прошлом мире медали имел. Короче, к оружию! Накажем их.
– Зверье долбанное. Я теперь каждому недобитку буду кишки выпускать, – пообещал Петр, поднимаясь на ноги.
Ему предложили прилечь, но он отказался, хотя кровь капала из-под повязки, Петр хотел мстить. И все остальные тоже.
– А помните, пацаны, как нас пытались на мелюзгу подловить? «Помогите-помогите!», пищал этот выкидыш, – Бык изобразил писклявый голос ребенка.
Это был прошлогодний случай. Во время рядового патрулирования Петроградской стороны по ту сторону моста, где никто не жил, к патрулю из шести «котов» подбежал совсем мелкий пацаненок в обносках. Мол, дяденьки, мамка не шевелится, ей плохо, помогите, и так далее... На словах они, конечно, согласились: «Ну, пошли, поглядим, где твоя мамка...». Мальчишка показал на мрачное здание неподалеку. Старший патрульный цепко взял его за руку и кивком отправил туда четверку товарищей. Те обошли дом по большой дуге и, зайдя с тыла, увидели в грязи свежие следы, явно не детские, ведущие в один из подъездов. По этим следам они и пришли к засаде. На третьем этаже двое громил с охотничьими винтовками приткнулись возле широкого окна лоджии. Все внимание горе-вояк было приковано к улице, поэтому удалось взять их быстро и без потерь со стороны «котов». Мальчишка же, сообразив, что раскрыт, вырвался и побежал, но был застрелен выстрелом в спину. «Вот поганец мелкий, − беззлобно проворчал стрелявший старшой. – Дурак, кто это придумал. Все шито белыми нитками. И вообще, лучше бы девку симпатичную подослали, а то что-то скучно живем».
Двоих пленных привели в город и после долгих допросов и пыток в подземелье Электрика – повесили. Вот и сказочке конец.
А Черный, когда вспоминали эту историю, рассказал, что в добрые античные времена у спартанских воинов была забава: подбрасывали вражеских детей и на копья ловили. Так родилась игра в колечки.
– А еще есть игра – холокост. Знаете такую фашистскую забаву? Я давно говорю… этим интимным партнерам мартышек надо устроить холокост, – услышали все голос Богодула. Он держал в руках какую-то мешанину из мяса и шкуры с хвостом. Руки были перемазаны кровью, глаза – дикие. Дядюшка Богодул любил котов. Уличных подкармливал, держал двух своих. Только для них в его жесткой, как копыто, душе находилось место. Своим менявшимся бабам не позволял слова сказать пушистым засранцам, а тем более − гонять их с насиженных мест.