Черный день. Книги 1-8 (СИ)

– С ума сошел? Сколько ты отдал за это баловство? 
Но потом опомнилась, поцеловала крепко, прошептала:
– Добытчик ты мой... Это в каких краях они растут?
– Где-то на юге.
Младший, если честно, и сам не знал.
Потраченных средств было не жаль. Да, посуду можно было поменять на что-то более нужное. Но ему было приятно делать приятное. И он понял, что это вознаграждается.
И вот в таком странном статусе он жил. То ли любовник, то ли помощник. Приживальщик.
Мелкота, которую Александр слегка стеснялся, сначала смотрела на него настороженно. Но быстро привыкла. Детишки воспринимали его присутствие как должное. Отца они, похоже, не помнили. Когда Лена просила присмотреть за ними, Саша просто следил, чтобы не убились, не сломали чего, к дисциплине же приучать их даже не пытался (ха-ха).
Старый Ермолаев с женой в их жизнь не вмешивались. Но ясно было, что все тут происходящее творится с санкции хозяина и патриарха рода.
Сашины с Леной странные отношения не мужа и не жены были достаточно ровные. Она никогда его не пилила и относилась со своеобразной нежностью. Следила, чтобы не был голодным, за столом подкладывала вкусные кусочки, чинила его одежду, лечила, когда он натер мозоли лопатой и мазала ноющую поясницу какой-то остро пахнувшей мазью, от которой становилось легче. Но Данилов сомневался, что нужен из-за чувства, нахлынувшего на молодую вдову, двадцатилетнюю мать семейства, а не чтобы помогал сарай чинить, дрова колоть, печку топить, за козами и курами ухаживать. Ему казалось, что в каком-то смысле он здесь на тех же правах, что и живность. Диковинная зверюшка. И совсем немного – нужен, чтобы заполнить эмоциональную пустоту. Которая есть у всех. Не только у сложных и особенных.
Лена была, как и все здесь, простой и близкой к природе. Знала буквы, могла прочитать несложные слова на банках и вывесках, едва ли сумела бы написать предложение длиннее десяти слов. Но в жизни ей это вряд ли хоть раз пригодилось. В плане знаний о мире, вселенной, прошлом – была ребенком, и иногда казалось, что не он младше, а она. Зато Лена знала много вещей, которые были для него открытием. Бытовых, хозяйственных. Телесных.
И за детьми ухаживала, как вполне взрослая. Младшая крохотная девочка, родившаяся, раньше срока, немного отставала в развитии и до сих пор была очень маленькая, она только недавно начала ходить. А еще были два мальчика-близнеца четырех лет. К счастью − раздельные, хотя часто они катались таким клубком, что можно было принять их за сросшихся. Вот и все, что осталось от мужа, который «спился и помер». Да, в Орловке легко купить самогон. Издержки ярмарки и торговых путей. Иногда в воскресенье можно было увидеть, как по улицам шарахается нетрезвая голытьба и босота. А иногда и отдельные почтенные жители. Впрочем, по будням было тихо.
У покойного мужа было диковинное имя Иннокентий, которое Лена сокращала до Кеши, и он был старше ее лет на десять. Но тоже еще молодой, если подумать. Был.
Александр пытался понять, отчего тот отправился в лучший мир. Конечно, не от любвеобильности жены. Та, в общем-то, не была темпераментной. Иногда на нее накатывало, и, похоже, Саша удачно оказался под рукой в такой момент. Но чаще, даже если желание и появлялось, после трудного дня сил не оставалось ни на что, кроме коротких ласк, а потом они проваливались в сон… И не от тяжелой работы. Это ему, Сашке, трудно втягиваться в крестьянский быт, все-таки он рос почти как мажор, а этот Кеша с детства так жил, воспринимал это как норму, а не как каторгу.
Так отчего же спился Иннокентий как-его-там-ович? Можно, конечно, подумать, что изначально был с гнильцой, а «зеленый змий» просто удачно подвернулся. 
Но иногда Младшему казалось, что, когда вокруг все пищат, хотят есть, болеют, бегают, шумят, дерутся, когда нет угла, где можно спрятаться от обязанностей и проблем, побыть наедине с собой – как тут не стать пьяницей и не отбросить, подобно ермолаевскому мерину, копыта? Возможно, Иннокентий был не хамло-буян, а тоже тихий… как его там… интровертор.
 
Конечно, есть люди, которые могут спокойно переносить все тяготы семейной жизни. Их большинство. Но Саша не был уверен, что сам он из таких. Наверное, чувства между мужчиной и женщиной затем и придуманы, чтобы быть анестезией и подсластителем для рутины. У него это чувство тоже было, но к другой. И умерло вместе с ней.
Дети Лены казались Саше птенцами с разинутыми клювиками, которые постоянно требуют, чтобы туда положили червячка. Еще были козы в сарае и куры в курятнике. И даже рыжий наглый кот, который ловил мышей, птиц, змей и пауков (то есть, прекрасно мог обходиться подножным кормом), быстро сообразил, что Чужой Человек – в глубине души добрый и из него можно вить веревки. Если хозяйка запросто дает пинка за мяуканье, а дети стараются затискать «кису» до полусмерти, то у чужака можно выпрашивать еду безнаказанно. И человек поделится своей порцией. Даже животное понимало психологию. А уж дети и подавно. Поняли, что пришельца-приживальщика бояться не надо. Хорошо еще, что пакостить пока могли только мелко. С более старшими было бы совсем худо.
Все три малыша были беленькие и чуть курносые, как их мама. А больше ничего он в их внешности не запомнил и ничего к ним не чувствовал. Просто принимал, что они есть. И старался не раздражаться на то, что они задают вопросы и дергают за край одежды. Лишь бы не связывали его шнурки, не разрисовывали его блокнот (приходилось прятать) и не дрались между собой. Драки обычно заканчивались ревом на весь дом. При Лене они вели себя прилично. И ведь еще повезло, что болели редко и не тяжело, лето на дворе. На небольшие хвори взрослые особого внимания не обращали. Серьезные болезни женщина называла одним словом: «вешалка», но при Саше их не случалось. 
Вроде они были даже милые… когда спали. Как игрушки. Или зверюшки. Но он пока явно не готов к тому, чтобы самому обзавестись такими «цветами жизни». Как ни постыдно признавать свою слабость, но это потруднее, чем с Ордой воевать.
Жена – можно же называть ее так? – постоянно в трудах и заботах. Огород, дом, живность, мелкие… Саша ни разу не видел, чтобы Лена просто посидела. Если садилась – то с вязанием в руках. И сама крутится по хозяйству, и мужу не дает расслабиться. Но хотя бы не пилит.
А хозяйство… это не та работа, которую можно выполнить. Она не заканчивается и не освобождает тебя все двадцать четыре часа в сутки. Потому что, даже когда ты спишь, она есть, она копится. Это та самая энтропия, о которой дед рассуждал.
– Ты что, дурачок? – говорила Лена. – Козу надо доить, огород копать, у мелкого опять живот болит, забор вон заваливается, крыша курятника протекает, яму надо чистить, мыло варить, какие чувства? Ты книжек перечитал, Санька. Постель есть… когда силы остаются… Чтобы не тронуться. А чувства… это выдумки. Ты еще скажи про принцесс и драконов. Была у меня в детстве книжка, очень я любила картинки в ней рассматривать. Представляла, что вырасту, стану принцессой, и приедет за мной принц… А приехал Кеша… Какие темные, блин, повелители? Какие нафиг мутанты и бандиты? Тут и без них зашиваешься. Стирка, уборка, пеленки. Раньше, наверное, было проще. Электричество, стиралки, полифабрикаты какие-то. Памперсы. Из чего их делали-то, не знаешь?
Он пожимал плечами. Вроде из полимеров каких-то хитрых. Да уж, эта технология посложнее ядерного реактора, и не менее важная. Жаль, что утеряна.
Хорошо еще, что ребенка у них не случилось. Они были осторожны, хотя и не очень. Может, Лена их не могла больше иметь… Потому что ее соседки рожали по пять-шесть, как конвейер. Стоило им подумать о ребенке, как он появлялся.
Про то, что какие-то проблемы по этой части могут быть и у него, Младший даже не задумывался.
Но решил, что ушел бы все равно, разве что чувство вины было бы сильнее. Потому что никому ничего не обещал и потому что у него важная-важная цель.