Черный день. Книги 1-8 (СИ)

В отличие от дома доктора, тут оказалось много икон. Целый угол был ими занят. Ермолаев перекрестился на них и чуть поклонился. Большинство икон были простенькие, как будто нарисованные художником-самоучкой, две были вырезаны из журнала и вставлены в рамочки. Но были и «настоящие», довоенные. Почти как в той церкви с мертвыми, которых только тронь и они рассыплются.
Чай у Ивана Ивановича оказался очень вкусный. 
− Кипрей, − пояснил он, − сам собираю, сам делаю.
Сашка накинулся на сушки, хозяин подливал ему чай, смотрел жалостливо и испытующе. Как будто изучал своего гостя. Тому уже было всё равно, пусть смотрит, пусть грабит, пусть даже убьет… потом, зато сейчас он поест и напьется горячего чаю с медом. Но вот он почувствовал, что сыт и, как ни странно, спокоен. Наступившая расслабленность не вызвала обычной паранойи: мол, ему что-то подмешали. 
У человека икон вон сколько. Не может он быть подлецом.
Рядом со столом стоял шкафчик с открытыми полками (Этажерка? Стеллаж? Как такую штуку правильно звать?). Он был битком набит игрушками. Большинство игрушек − самодельные – деревянные, тряпичные, глиняные… Было и две старинных куклы, одна в виде голого лысого младенца, другая – фигуристая, с пышными кудрями, в красивом платье. Проследив взгляд Саши, хозяин пояснил:
– Внуки с нами живут. Сейчас их дома нет, в гости пошли к другой бабушке, а то мы бы так спокойно не сидели. Ох, и сорванцы! Я таких детей не видел, мои потише росли. 
− СДВГ, − машинально сказал Саша, выкопав слово откуда-то из памяти. Из прочитанного журнала.
Иван Иванович вопросительно поднял брови. 
− СДВГ, − повторил Саша, − диагноз раньше такой был, для беспокойных детей.
− Гляди-ка, а я на букву «С» только СЧП знаю. Слыхал про такой… диагноз? – взгляд торговца показался ему… заговорщическим. Лучше слова не подобрать.
− Слыхал, − стараясь казаться равнодушным, ответил Саша. − Что, и у вас они есть? 
− Они теперь везде, парень, − неожиданно зло ответил Ермолаев. − Вижу, ты их тоже… любишь? 
− Люблю, до смерти, − буркнул Саша. Да уж, шпион из него… так себе. Как пуля из… Надо лучше следить за лицом. − И что они тут натворили? 
– Да приехали в прошлом году летом, сказали, что будет у нас бетонное шоссе, каменный вокзал и паровозы станут ездить. Ту-ту! Чух-чух-чух! – Ермолаев изобразил, как едет поезд. − Ха! А еще объявили «налог на занятых». Не знаю, что за штука, но примерно десятина. С урожаю. Тут у нас поменьше стало радости. Особенно у тех, с кого есть что брать. Но ничё, затянули пояса. Подумали еще раз и решили, что все клёво. Будем ждать паровозы. И самолеты. Осенью ордынские сборщики приехали, тюки с продуктами забрали и укатили.
– Понятно. Вы решили терпеть. Я думал, ваши люди томятся под гнетом... – не выдержал Сашка. Будто какой-то бес жил в нем и никак не хотел сидеть тихо, прижав хвост.
Фермер посмотрел на него и рассмеялся.
– Томиться, Саша, может только в печке каша. А люди ко всему привыкают. Даже в самом плохом начинают искать плюсы. Плюсы, они же и на кладбище есть. Много «плюсов». И люди убеждают себя. Убеждают близких и соседей. И постепенно все, кто бухтел… замолкают. Кроме разве что совсем бедовых. Тогда тем уже сообща обламывают рога. Или они сами из жизни выпиливаются. Нет, не пилой. Иногда веревкой, а чаще спиваются или убредают в леса и горы, где их кушают волки да бурые мишки. А может, даже этими… убырами становятся. Потому что тяжело человеку против… коллектива.
Значит, и здесь про убыров слышали.
– Тут у нас хоть и давно торговое место, но сильно богатых-то нет. Община всем заправляла. Кто-то жил лучше, кто-то чуть хуже и батрачил иногда, но мельница общая, покосы, речка тоже. Даже генератором пользуемся по очереди. Нет, не дизельный он, а пиролизный, на дровах. Только земля считается того, кто ее обрабатывает, но земли полно, в сто раз больше, чем нужно. Вроде, всё было честно. Но портиться начало еще до их приезда. А я бузутером был. Позицию имел. Вот и тут возмутился. «За что? Зачем, мол, платить?». Если защищать нас вроде не от кого. За паровозы через сто лет? Но староста новый, Березкин Коля, Николай Николаич, которого год назад выбрали – самые алкаши выбрали, потому что его дружок агрегат починил, и спирта стало − хоть залейся, − сказал: надо дружить с крутыми пришельцами. Когда эти приехали, его «лекторат» чумовой вообще плясал и записываться в СЧП готовился. Думали, что поживиться можно будет, чужие земли поразорять, добычу привезти. Но оказалось, что поживы − как с козла молока. Рекрутов не взяли у нас, мол, не нужны пока, хилые, мест нет в колонне. А вот десятину платить заставили. Понятно, что с тех, кто более работящий, взять можно больше.
 
Данилов слушал внимательно, подперев голову руками. И старался, чтобы лицо его ничего не выражало. Но Ермолаев начал объяснять, выбрав манеру разговора как с ребенком, а это Сашу немного бесило.
– Ну, я и попытался народ подбить, чтоб не платить. Неправ был. Жизнь − сложная штука, Санёк. У каждого свои мотивы. Настоящие злыдни − только в книжках. Я читать-то плохо умею, мне батя пересказывал. Русские народные сказки, и даже толканутые. Ну, которые Толкин насочинял. Вот там сразу ясно, кто бобро, а кто зло. А в этой жизни все мы − бедолаги, за свой кус хлеба под солнцем боремся. Ну, а когда солнца нетути... еще страшнее. У нас до сих пор рассказывают детям, что было Зимой. Той самой. У вас тоже старики бают об этом?
– Бывает. Слышал. Что в некоторых местах людей ели и только этим выжили.
– Это не байки, парень, а самая что ни на есть быль.
И вот тут Александр не сдержался.
– Мы тоже это помним. Но тем обиднее. Мы выжили. Остались людьми. И для чего? 
«Чтобы страдать от уродов, которые хуже психов-людоедов? Которые забирают то, что сами не вырастили, и взамен обещаниями кормят?» – конец фразы он удержал в себе. Но и того, что было сказано, хватило.
– Сопляк. Это ты, как вижу, болтаешься по миру. Как говно в проруби, − сказал без злости, просто констатируя. − А у нас у всех дети, хозяйство. Нам проблем не надо. Надо, чтобы зло было наказано, ага? Типа того?
– Я считаю просто: есть плохие люди и хорошие, − произнес Младший. − И плохим людям надо дать понять, что они были неправы. Иначе как помочь им исправиться?
Ермолаев посмотрел на него с тоскливым выражением.
– Издеваешься? Чувствую, ты и сам пострадал. И тебя тоже изломали. Душу твою...
– Намекаете, что я психикой повредился? Да люди, которых я встречаю, почти все ненормальнее меня.
Усилием воли Сашка успокоил себя, чтоб лишнего не сказать.
– Короче, сиди тихо, никому больше такого не говори, – заключил Ермолаев. – Иначе… нет, никому не сдам, ты не подумай. Просто выкину отсюда к чертям, за мост. И не смотри, что я на вид тюфяк... А соседи мои − не плохие люди. И староста Коля Березкин не мудак, только запутался.
– Они все трусы и подонки, если своими именами называть. Можно было драться. Скооперироваться с соседями…
– Значит, мы все – трусы и подонки. Но такие выживают чаще. А ты не мели чушь, а послушай.
Немного помешкав, Иван Иванович рассказал, как обидели его в прошлом году свои же односельчане из-за этих пришлых.
− Нет, ордынцы, конечно, нормальные мужики, порядок вон наводят… Но помощники их добровольные… Это просто чума. В сентябре я на сходе ляпнул, что не надо платить налог, который они назначили. Мол, нас много, все с оружием, зачем нам еще какие-то защитники? Если что, сами себя защитим. И сосед меня поддержал, еще и матом про них, «сахалинцев» в смысле, выразился. А все так перебздели, особенно после того, что в Клюквенном случилось… Соседу-то сразу бока намяли, чтобы, значит, впредь подбирал выражения. А ко мне назавтра староста пришел со своей свитой, забрали свинью и кроликов. Это в счет налога, объяснил, и штраф еще, мол, тебе, за подстрекательство. Так мало им показалось, ночью кто-то забор дерьмом измазал и на воротах слова разные нацарапали. Вроде тех, за которые соседу морду начистили. Испортили ворота. Скоблить долго пришлось.