Черный день. Книги 1-8 (СИ)

Челябинск. Этот город знаменит тем, что тут упал когда-то большой метеорит. А ещё это страшноватое место, если верить анекдотам и историям.
Где-то по другую сторону гор есть Уфа.
Саше почему-то вспомнилось слово UFO, но вряд ли её назвали в честь инопланетного корабля. Нет, Уфа — имя древнее и не русское. Но главное, что именно там точно есть большой форпост СЧП. И его они не могли покинуть. Потому что там крупный и довольно богатый город. Уже новый. Несколько тысяч человек. Ордынцы не оставили бы такой лакомый кусок. Они ничего ценного не бросают по своей воле.
Но до Уфы ещё далеко.
Возле Щучьего, оставшегося у него далеко за спиной, можно было свернуть на юг и обогнуть заражённые земли. Но уже поздно. Возвращаться он не будет. Это километров тридцать, если не больше.
На самом деле он свернул не там гораздо раньше. Ещё в Ишиме, возле заброшенного ордынского форпоста.
Ошибка заключалась вот в чём. Саша только теперь вспомнил задним умом, как проводник рассказывал: на Урале зимой ветра дуют чаще всего с северо-запада. Поэтому по логике надо было обойти Пояс Озёрска с севера, со стороны старого Екатеринбурга (а не Челябинска) — тогда этот Пояс остался бы по отношению к нему с юга, и ветра не несли бы заразу в сторону путника.
А он выбрал маршрут так, что почти неделю страшный Озёрск с хранилищем отходов как раз будет находиться от него к северо-западу.
Да ещё и не воспользовался возможностью чуть отклониться теперь уже к югу там, где было можно. Возле Щучьего. Что поделаешь… Он никуда далеко от своей Прокопы не уходил. И с географией у него даже в родном городе бывали нелады. Мысль, что когда-нибудь потребуется умение ориентироваться по картам, ему в голову не приходила. Лучше было пойти через Екатеринбург! Хотя старики-охотники из Кормиловки говорили, что там, в Ельцин-центре, обитают злые духи, гораздо злее, чем на перевале Дятлов. Мол, выпьют всю кровь, оставят пустую оболочку. Да и ту украдут, унесут далеко за моря.
Но он не верил в духов.
К вечеру снова началась буря.
Один раз Младший увидел вдали человеческий силуэт. Огромный, высоченный. Ветер донёс до него звук голоса, далёкий трубный глас. Но он понимал, что это, скорее всего, глюки. Воображение, подстёгнутое тем, что он давно не был среди людей. Приблизившись, парень ничего не увидел, кроме «двуногой» опоры ЛЭП с остатками проводов. Она действительно была похожа на великана, расставившего руки. А вой… просто ветер.
И всё равно надо быть осторожным. Здесь могут быть и другие двуногие.
Именно в этом месте он мог бы надеть противогаз. Который сразу после разгрома хотел взять с собой.
Но эта штука модели «ГП-сколько-то-там» очень неприятно сжимала лицо. А видимость, обзор почти убивала. Младший понял, что не пройдёт в ней и нескольких часов, не говоря про марш длиной в месяц. И что там с фильтрами? Вряд ли их хватит, если они вообще на что-то годятся. Да ещё стекла запотевали. И дышать было очень трудно. Споткнётся и сломает шею, задохнётся. Или попадётся чужакам, ни хрена не видя. Поэтому не стал брать с собой.
Респиратор с очками был более щадящим вариантом.
После мёртвой деревни с названием Анфалово (так говорил атлас, но никаких обозначений не нашлось) он надел защитное снаряжение и теперь снимал только на привалах в подвалах, которые казались ему безопасными. Надо пройти «горячую» зону. Она может быть не идеально круглой вокруг Озёрска. Может быть похожа на кляксу. Дедушка говорил, что такие вещи зависят от рельефа и розы ветров. Какие уж тут розы в этом снежном аду?
Теперь предстояло больше бояться не людей, а отравы.
Судя по карте, тут полно озёр, больших и маленьких. Некоторые из них подходили прямо к шоссе. Причём там, где на карте их быть не должно.
Возле поворота к Анфалово водные пространства просто стиснули шоссе, подходя прямо к насыпи. Они казались большими, как полноводные реки, конца им не было видно. Вода, конечно, уже схвачена льдом. Хотя глубина тут не должна быть большой, а вода — явно стоячая. Возможно, большинство этих «морей» — неглубокие болотца.
 
Он готовил себя к тому, что шоссе скроется под ледяной коркой, присыпанной снегом. Или окажется размытым так, что дорогу невозможно будет найти. Но насыпь возвышалась над водой, и шоссе казалось мостом через океан, где внизу лежит подводная Атлантида. Солнце с трудом пробивалось сквозь облака, дополняя картину.
На лёд Саша старался не наступать, даже если это была лужица. Утонуть не утонет, но того, что эти воды могут содержать неполезные радионуклиды и отдавать их более активно, чем почва, опасался.
Поэтому плащ с капюшоном он стянул потуже и решил не снимать. Хорошо, что тот был большой и безразмерный, спокойно носился поверх камуфляжа, потому что для этого и был предназначен.
Там же, недалеко от Анфалово, Младший увидел череп с костями, намалёванный на большом, просто огромном щите. Кто-то неслабо потрудился. Щит представлял из себя не раму из тех, на которые раньше натягивались рекламные плакаты из прочной плёнки; — нет, это была стена из бетона на металлических ножках-подпорках. По форме — как огромный телевизор. Чтобы с шоссе издалека можно было заметить. И на этой поверхности кто-то написал краской, которая чуть выцвела, но всё ещё была видна даже с приличного расстояния:
«Впериди радиация». 
А на одной из опор щита мелкими буквами, не крупнее обычных рукописных, было выцарапано:
«Если очень надо идите. Да поможит вам Бог люди добрые!!». 
«Спасибо тебе, человек», — подумал он.
У Саши как раз такой случай. Ему очень надо на запад. И он пошёл дальше.
А ещё кто-то превратил несколько дорожных знаков в черепа. Не с помощью краски, а с помощью ножа, выцарапав на металле контуры и глазницы там, где раньше было ограничение скорости. Кто-то позаботился о путниках. Может, давно, а может, всего лишь годы, а то и месяцы назад. Рисунки не стёрлись, не могли стереться, а сам доброхот, возможно, уже на том свете, и его собственный череп вполне может лежать рядом под снегом.
Саше опять начали мерещиться ужасы. Казалось, что по земле стелется ядовитый туман. Счётчик, который он уже давно выключал только на привале (чтобы беречь батарейки), до этого времени практически молчал. Первая цифра оставалась неизменна — «0», а по тихим щелчкам, ставшим его постоянными спутниками, Саша понимал, что фон пока не меняется. Он был, но невысокий. А за Анфалово прибор начал выдавать немного другую ноту и звучал громче.
Какое-то время парень внушал себе, что ему это кажется.
Треск в ушах становился настойчивее. И всё равно Сашка не поворачивал назад.
Ещё один череп с костями был нарисован на борту самосвала, развернутого боком поперёк дороги смерти. Рисунок похож на детский, но так рисовали и взрослые, никогда не державшие в руках ручку или карандаш.
Чем ближе к областному центру, тем больше становилось машин.
Автомобили то выстраивались в ряды, то сбивались в кучу, как испуганные овцы. Иногда полностью перегораживали дорогу, и он тогда шёл по обочине. В некоторых ему чудились скелеты. Но при приближении почти всегда оказывалось, что там только тряпки и мусор. Лишь иногда немного костей.… Только однажды в кабине грузовика Данилов точно увидел прижавшийся к уцелевшему стеклу череп и растопыренную пятерню без кожи и мышц.
Иногда он видел останки, выступавшие из подтаявшего в середине дня снега. И опять это были в основном тряпки, и совсем мало костей. Похоже, синтетическая ткань более устойчива, чем любая органика. Жуткие «подснежники» в виде сапог и рюкзаков попадались ему тут и там.
Фрагменты костей, наверное, были не только человеческие, но как различить костяные обломки? Всё перемешалось. Может, то были коровы, лошади, да хоть собаки.
Глядя на очередные ботинки рядом со скрюченным велосипедом, Младший вспомнил слова деда:
«Сколько раз описано в книгах, как переживший апокалипсис человек смотрит на руины и испытывает рвущую душу боль. Но вы, внучок, — не такие. Ключевой момент в психологии вашего поколения… именно этот мир… для вас дом родной. Вам на психику не давит вид погибшей цивилизации. Но и нам уже не особенно давит. Давнишняя боль притупилась. К старости человек легче переживает потери. Это своего рода защита, подготовка к неизбежному. Но всё равно мы чувствуем неправильность… не потерь, а того, что мир сузился, перевернулся, скрючился. А потери… они бы и без апокалипсиса случились. Если бы тот августовский день остался обычной, ничем не отличающейся от других субботой… Если бы жизнь прошла мирно и буднично… Мы бы теряли всех постепенно, а не разом… но в итоге... эта боль не была бы ни на йоту меньше. Больно оттого, что жизнь — это дорога с односторонним движением, в конце которой — бетонная стена. Так уж устроен человек. Энтропия в итоге побеждает всегда… А что есть человек? Мыслящий тростник, разве что сахар из него не делают».