Черный день. Книги 1-8 (СИ)

Молчун нашёл в коридоре окно с северной стороны, с закрашенным стеклом, и приоткрыл створку, повернув ручку. Механизм оказался исправным, хотя и пришлось приложить силу. В помещение ворвался свежий воздух. 
Падали редкие капли дождя. Из-за густых облаков казалось, что наступила ночь. Но, конечно, до неё ещё далеко.
Он смотрел вниз, на вечернюю жизнь города.
Светящиеся гирлянды были натянуты на столбах.
Отсюда из окна хоть и не видно Залива, зато открывался отличный вид на Променад. Тут чисто, и нет мусора и отбросов. Света было столько, что ночью даже небо казалось подсвеченным. Не сравнить с теми чёрными небесами, под которыми он привык спать за Поребриком. Эта часть острова до поздней ночи сверкала, как ёлочная игрушка в тёмном лесу. Конечно, это всего лишь бледное подобие того, что он видел в фильмах про Москву, Нью-Йорк или Лондон до Войны… но — чудовищное расточительство по сравнению с деревнями, где и один генератор было не найти. Где после захода солнца царила кромешная тьма и люди сидели при коптящих керосинках, свечках или даже при лучинах.
Техники говорили, что энергию некуда девать. Мол, её не запасёшь, не сохранишь. Вот и оставалось праздновать на этом пиру. Даже не во время чумы, а после чумы.
Где-то вдалеке поднимался дым котельных, рыбоперерабатывающих заводов и ещё каких-то магнатских фабрик. Хотя Денисов говорил, что фабрики те по меркам старого мира назывались бы мануфактурами, где основные операции выполнялись вручную, почти без разделения труда. Иногда в цехах среди довоенных станков стояли сделанные уже после Войны паровые «монстры». Именно поэтому было так много дыма.
Главной отраслью все-таки была пищевая. Поэтому солёная рыба в городе была всегда и многих от неё уже тошнило. Делались и консервы. Непонятно, правда, где брали для них банки… Младший видел в продаже. Дорого. Хотя иногда можно позволить себе.
Когда он вернулся в общий зал, радио молчало. Карины не было. Ушла куда-то в глубину здания. Видимо, выпьет, раз сейчас не её смена. Обиделась. Типа, её женские чары поставили под сомнение.
Хотя ей-то что? Врёт она, что братаны ей не заплатили. Он сам видел, как они перемигивались. А отрабатывать не пришлось. Профит.
Наёмники набрались за эти десять-двадцать минут ещё сильнее, но пока не в зюзю. Иначе бы сил не хватало на членораздельные слова.
Разговаривали снова о чём-то пошлом, это можно было понять по сальному смеху.
— Да пусть она это умеет, а борщ я себе сам нах сварю! — прокричал на весь зал Богодул и стукнул кружкой о столешницу так, что подпрыгнули солонки.
Старшина был циник, матерщинник и мизантроп, и имел любимое нематерное выражение: «ублюдочная говняная свинья». Но он не просто повторял известные всем четыре русских корня. По духу он был сквернослов-виртуоз. И рифмы типа «сникерс — хуикерс», «баунти — хуяунти» были для него первой ступенью разбега.
Дальше следовали куда более заковыристые переделки. Богодул мог любое слово превратить в матерное: «Строить — хуёрить, делать — хуелать, ходить — хуедить».
Но и без мата он легко мог обгадить с ног до головы. «Что ты там прогавкала, свинособака?» — добродушно переспрашивал он, когда обращался к кому-то младше или слабее.
«Эй ты, обосравшееся, обоссавшееся быдло, звездуй сюда живо!» — подзывал официанта, разносчика или торговца на улице.
«Иди соси сосиску, пылесос недоделанный!» — прогонял настырного попрошайку.
«Избушка-избушка, повернись к лесу передом, ко мне задом. И чуток наклонись», − говорил часто без всякого сексуального контекста. Просто чтоб показать свое презрение.
Вот и теперь он явно был недоволен блюдом, которое принесла перепуганная молодая официанточка, имени которой Молчун не знал. Видимо, недавно взяли. Ох, и не повезло девчонке.
— Это что ты передо мной поставила?! — басил старшина, снова ударив кулаком по столу. Видимо, успел залиться до самых бровей. В таком состоянии он агрессивный, хотя агрессия чаще бывала словесной. В драку редко лез. Но тем, кто не мог ответить и заткнуть его, приходилось выслушивать развязный бред до конца.
 
— В-второе блюдо, — светловолосая пигалица явно стушевалась, не зная, чего ожидать.
— Хуюдо! Я и сам вижу, не слепой нах... Это что там? Рядом с картошкой?!
— Рыба.
— Хуиба! Да у меня хер больше, чем эта «рыба»! Там же, мля, одни кости, суко. Это гребанная килька! Я тебе что, котик? Тащи нормальную корюшку. Мы же в Питере-Хуитере. Иди, мля. Или я заставлю тебя это сожрать вместе с тарелкой. Иди, скажи повару, что я его изнасилую, если он не достанет мне нормальную рыбу. Или деньги назад потребую! Вали!
Богодул попытался хлопнуть худосочную официантку по попе, промахнулся и чуть не упал с лавки.
Никто не вступился. Все промолчали. И Молчун тоже. Повар Никанорыч, какой бы он суровый мужик ни был, перечить не будет, а достанет из запасов рыбу чуть покрупнее. И не придёт разбираться с постоянными клиентами. Зато потом — и это все знали — сорвёт зло на работниках кухни, особенно на самых младших.
Девушка забрала поднос и вышла. Через десять минут вернулась. Рыбу заменили на более крупную и мясистую. Видимо, была предназначена кому-то другому.
Богодул одобрительно крякнул и, наконец, удачно хлопнул её по тощему заду. Девушка вскрикнула.
— Всё! А теперь уёбен зи битте! Но приходи ко мне вечерком. Я тебе такую рыбу покажу…
Конец фразы потонул во всеобщем «Га-га-га-га-га!».
Мелкая девчонка, покраснев, пулей вылетела из зала.
— Привыкнет, — философски пробурчал старшина, потирая руки перед блюдом. — Все они такие по первости. А потом… не остановишь.
Кто-то тихо хихикнул и присвистнул: мол, быстро она побежала, проворная, вот бы ее... — и так далее, понеслось. От рыбы-щуки быстро остались одни кости.
Стало ещё гуще накурено. Мухи и те уже не летали. Сдохли, видимо. Пахло винными парами и чем-то горелым.
За окном слышны были хлопки и раздавались пьяные крики. Кто-то запускал фейерверк. А может, стрелял из «калаша».
«По вечерам над ресторанами…» — вспомнил Молчун.
Потом радио включилось снова, но сменило пластинку — и вместо электронных звуков и иностранных слов он услышал мелодичный гитарный перебор.
«Баллада о воине дороги» — чуть хриплым голосом объявил невидимый исполнитель.
Пустынные земли, мертвенный рассвет... 
Где город стоял, там давно его нет, 
— Что за отстой они крутят? — заглушил песню голос с задних рядов. Похоже, Бык, чьё прозвище подходило к внешности, хотя и было образовано от фамилии Бычков. — Где нашенские песни? Про жизнь нормальных пацанов?!
Он был рядовым, ходил в них уже давно − был разжалован из капралов за какой-то косяк, и Молчуну казалось, что он ему малость завидует. Но прямых рамсов между ними не было.
— Пусть играет, — произнёс Младший, поворачиваясь к нему, — Тебе-то чё? Про твоих пацанов уже все слыхали.
— А кто ты ваще такой, Саня? Ты других спросил, а? Нас тут много, и нам другое нравится.
Кто-то хихикнул. Назревал конфликт, а это они любили. Сами пока ничьей стороны не приняли, но у Быка была больше группа поддержки — два таких же чугунных лба с татуировками (куртки они давно сняли), которые сидели с ним, уже переглядывались.
Пустыня снаружи, пустыня внутри, 
Ты выжил, так просто иди и смотри. 
Один против сотен, один против всех, 
В ушах твоих вечно лишь дьявола смех. 
Но разборки не получилось, даже словесной.
— Ты, Бычара, не выделывайся. Он нас сегодня поит и кормит, поэтому послушаем, мужики, — сказал своё слово Режиссёр, подняв руку. Он был лейтенантом, поэтому имел больше веса. — А не понравится, выключим.
Суровой зимой тебе виделись сны,