Черный день. Книги 1-8 (СИ)

Западная сторона здания, где располагался ресторан, была далеко не такой чистой, как восточная, которая выходила на фасад Небоскрёба. Там всё убирали до блеска и красили.
А здесь этой весной из-под снега оттаял кошачий скелет. Его было хорошо видно из окон. Дворника, чтобы убрать жалкие останки, не нашлось, а проходящим через парк было или лень, или противно. Только отпнули подальше от тропинки. Так и лежал этот скаливший зубы голого черепа и щетинившийся рёбрами бывший кот. Он умер еще осенью, до того, как лёг снег. 
Делать то, что ты не обязан, особенно чужую грязную работу (в данном случае — вечно пьяного одноглазого дворника по кличке Кутузов, который был на содержании Михайлова и наводил порядок вокруг важных мест с десятком таких же забулдыг), — западло. Не человеческий труп — и ладно. Нормальным считалось постоянно ощетиниваться и отбиваться от попыток навязать тебе дополнительные обязанности. «Нормальные» подростки сидели там же на пустыре, в спортивных костюмах и криво сидящих кепках, на корточках, с пивасом или самогоном и лузгали семечки, щерясь уже выбитыми зубами. Красномордые от выпитого и постоянного нахождения на солнце.
Младший, который часто срезал там дорогу, уже собирался взять лопатку и предать останки земле, но его опередили. Не зарыли, а растащили по косточкам, оставив только нижнюю челюсть. Видимо, собаки или крысы. Смысл рыть могилу, чтобы похоронить одну кость? Смешно. Тут люди-то на материке лежат без погребения, не то, что коты…
В городе было довольно много грызунов и чуть меньше охотившихся на них кошек. А вот собак было мало — они почти сразу попадали на разделочные доски. Если мусор и отходы рыбного производства будут дальше накапливаться, то у грызунов случится демографический взрыв, и Михайлову придётся отправить на субботник не только узбеков и работяг, но и людей Туза. Тогда и вонючий парк в порядок приведут. Только неизвестно, когда это случится.
«Ты искал цивилизацию? Вот она. Вместе с канализацией». 
Когда-то он думал, что это тот город из сна, где башни стоят у воды. В котором они были с дедом и собакой-лайкой. Но нет. Тут деду бы не понравилось.
В книжке у деда были такие слова, которые Младший сначала не запомнил, а теперь они всплыли в его памяти. Мол, умные люди говорили, что вопрос цивилизации — это не вопрос морали. Это вопрос энергии. А ещё гигиены.
У Острова был худо-бедно работающий водопровод и система отведения стоков, хотя они постоянно требовали ремонта, и санитарное состояние обитаемой зоны оставляло желать лучшего. Нигде Младший не видел так много людей на крохотном пятачке и так много заселённых многоэтажных зданий. Но все коммуникации… даже его ума хватало, чтобы понимать: они в ужасном состоянии.
Энергия была. Электрическая. Почти во всех жилых домах. Правда, неделю назад электричество жителям отключили на целый день, и даже на опорном пункте гвардии лампы горели вполнакала. Видимо, были какие-то проблемы с сетями. Вряд ли на плавучей станции. 
Но перебои с электричеством случались редко. Его хватало с избытком. Отсюда и море света на острове, которое видно издалека. Которое манит как магнит и злит чужаков.
Атомный ледокол «Князь Владимир» пришвартован у Северной пристани. Эта плавучая АЭС, стоящая у самого берега, её реактор, один из двух (второй, как говорили, не функционировал), давали энергию Острову. Ею магнаты пользовались совместно.
«Смогут ли они её починить, случись что? Сколько у неё осталось ресурса и горючего? И где потом брать электричество? Ветряки? Солнечные панели? Дизель? Пар?» — такой разговор Младший случайно подслушал, когда в бар заглянули двое механиков михайловской Коммунальной службы или просто Коммуналки. У Кауфмана была такая же служба. Свои половины города они обслуживали независимо. А электростанцией занимались совместно. 
Именно после этого Саша задумался. А визит к Мозгу и случайно увиденное на мониторе только подтвердили его догадку. Вряд ли он один об этом узнал. Скорее, все надеялись, что как-то рассосётся.
 
Младший подходил довольно близко к кораблю. Будто бы рыбу ловил с набережной. Но его любопытство чуть не закончилось плохо — пристань стерёг патруль городской стражи с собаками. И пришлось долго объяснять, что он не шпион, а просто прогуливается между сменами. Больше Саша в лазутчика не играл.
С этими мыслями в голове Молчун подошёл к умывальнику. Он помыл руки и вдруг вспомнил, что надо пришить эти чёртовы лычки к камуфляжной летней куртке. Проклятье. Лампочка еле светит, надо подойти к окошку в коридоре. Он видел там забытую кем-то табуретку, а катушка ниток с иглой была у него припасена …
Но до окна не дошёл. Охнул. Возле лестницы, совсем рядом с ним, стояла женщина. Саша узнал её, несмотря на полутьму. А ведь даже не слышал, как она поднималась.
— Карина? Ты, блин, не подкрадывайся! У меня же оружие есть.
— О... Я знаю… И не только оно. Мне тебе кое-что сказать надо.
Официантка подмигнула ему и, сильно покачивая бёдрами, отвела обратно в комнату с рукомойниками. Он даже не смог возразить. На ней было платье с оборками и глубоким вырезом, довольно короткое. Обычная форма для здешних работниц. 
— Вижу, у тебя сегодня важный день? Ой, что за нитка, давай уберу…
Она повернулась так и эдак, давая осмотреть себя со всех сторон. Наклонилась, будто действительно убрать невидимую нитку (Саша даже подумал, что уронил свою, с иголкой). Вдруг прижалась и начала тереться о него. Без предисловий. Будто кошка. Издавая почти такие же стоны.
Он немного удивился. Но понял, к чему она клонит.
«Аттестат зрелости», — вспомнил Молчун глумливое перешёптывание и перемигивание «котов». — Пусть, мол, отметит «лычки». Парню жениться скоро, тогда уже не погуляет. Черти, блин.
Бретельки лифчика начали соскальзывать с плеч. Так, что большая белая грудь больше чем наполовину оголилась, и можно было, протянув руки, просто взять её в ладони.
А ведь в зале никому не разрешала себя трогать. Сразу звала вышибалу. Хотя все знали, что за деньги разрешит, и не только потрогать. Бесплатно и при всех — нельзя. А в комнатах на втором этаже и когда заплатил по таксе — можно всё.
Вот и в его случае, похоже, о бесплатности речи не шло. Видимо, «уплочено».
Он почувствовал руку у себя на ремне.
— Убери, — потребовал Младший. Его смутил её напор. Даже попытался отодвинуться.
— Тебе жалко, что ли? Я же вижу, что ты хочешь. Чувствую, — хихикая, она начала елозить рукой вверх-вниз, ритмично. — Ты что, не мужик? Гомик? Или больной? А вдруг тебя завтра грохнут? Бери от жизни всё, пока живой.
— Типун тебе… — он отвел её руку, застегнул ремень и поправил пряжку. — Конечно, хочу. Я нормальный мужик. Но есть слово «нельзя». И такая фигня, как долг. И вообще… я не дурак, знаю я вас… Ты же завтра всё ей расскажешь? Просто чтоб поглумиться… И накроется мой брак медной трубой.
Карина только рассмеялась в ответ. Но руку убрала подальше. Брезгливо усмехнулась.
— Да что ты за мужик? Настоящий должен быть всегда готов. И плевать на долг. А тебя удерживает никакая не любовь. Страх. Ты трус.
— Любви не существует, — чётко произнёс он.
— Точно, — в её глазах мелькнуло что-то похожее на понимание. — Иначе мы не докатились бы до этого.
Она выше, постарше и чуть полнее Анжелы, личико было бы хорошеньким, если бы не тонна макияжа. В городе производили простенькую косметику. А ещё некоторые на свой страх и риск «реанимировали», отмачивали засохшие довоенные средства для макияжа. Но даже за этой намалёванной маской она была милой, хотя и потасканной, потрёпанной жизнью.
— Может, я и трус. А ты пессимистка, — вырвалось у него, хоть Саша и понимал, что глупо сейчас метать бисер. — С каких это щей меня грохнут?
— Писи… что? Не знаю такого слова. Но болтают, что… всех людей Михайлова зароют до первого снега. Как озимые. Так все говорят. Бригадир не шутит.
— Кирпич? Кирпича твоего скоро повесят. Будет он как дорожный знак. На столбе.