Черный день. Книги 1-8 (СИ)

— А почему планета — Земля? Потому что черная? — Младший указал на комки почвы на дорожке, где шевелились вылезшие после дождя розовые дождевые черви. Он любил раньше резать их на две половинки лопатой, зная, что обе останутся живыми. Делал он это без злобы, от одного детского любопытства и как-то спросил отца, можно ли так же с людьми. Папа долго смеялся. «Я пробовал. Можно. Они тоже после этого живут, но не так долго».
— Земля? Пожалуй, — кивнул дед. – Но из космоса она голубая. Даже сейчас. Вблизи… на суше в основном, думаю, черная, хотя местами, дальше к северу — всегда белая. От снега и льда. Должно быть, ее пересекают узкие полоски зелени. То, что осталось от лесных массивов. Мы сейчас дышим воздухом, в котором кислорода гораздо меньше, чем было раньше. И ничего, привыкли. Ты вообще не замечаешь. А у меня вначале было чувство, будто в горах… хотя не был я в горах никогда. Ну, в общем, дух перехватывало. А потом прошло. Все, у кого было с легкими не очень — не привыкли, а померли. Но так всегда. Человек ко многому может адаптироваться, если изменения идут плавно. Даже к высокому радиационному фону. Еще до войны в Индии была местность, где из-за выхода горных пород он был многократно превышен. Но никто из живших там этого не замечал. Они просто жили. Это был их дом.
— Эй, боец! Ты чего замечтался? — вывел Сашку из воспоминаний резкий окрик. — Рот закрой, ворона залетит.
— А? Здрасте!
Пустырник в охотничьем камуфляже, на котором рисунок был составлен из мелких квадратиков, стоял напротив перелеска и сливался с ним, почти невидимый на фоне берез и кленов. И только красная его рожа, не скрытая капюшоном, была среди осенней рощи объектом чужеродным. Лысая, страшная морда. Почти всегда хмурая. Отец его, говорят, был таким же, если не хуже.
— Здорово и тебе… — буркнул Пустырник мрачно. — Тебя чего черти принесли?
— Евгений Саныч, меня отец послал, — с трудом Сашка вспомнил его имя и отчество.
— «Отец», – передразнил Пустырник. – Да ты ж у нас принц наследственный, ха-ха. Ладно, говори, чего надо, и не задерживай меня. Мне еще ульями заниматься. Ты же вряд ли в гости приехал.
«Не могу представить никого, кто бы захотел в гости к нему», — подумал Младший. Нет, отец всегда говорил, что Пустырник — мужик нормальный и товарищ надежный, а охотник вообще несравнимый. Но чтоб близко с ним сойтись — этим никто похвастать не мог. Колючий он был, совсем как чертополох, который тут в изобилии растет вокруг.
Чуть подальше виднелся высокий железный забор, а за ним — двухэтажный дом из красного кирпича. На самом краю города, на выступе, с трех сторон окруженном пустошью. Пустырями, то есть.
— Ну, и чего хотел Андрюха?
Пустырник был мужик независимый, поэтому мог о вожде выражаться так, без подобострастия. Да и не только он. У них вообще в деревне не было заведено этого чинопочитания, какое в Заринске пышным цветом цвело.
А здесь вождя хоть и слушают по хозяйственным вопросам и по тем, которые с безопасностью связаны, но он не бог и даже не командир, а скорее, старший товарищ. Его приказы можно обсуждать — и если есть чего возразить, то возразят, будьте уверены, за словом в карман не полезут. Говорят, сюда и ссылали тех, кто в разговоре с Богдановым язык за зубами не мог держать, когда он из живого человека в бронзовую статую превращаться начал. Неблагонадежных, смутьянов.
Младший прокашлялся, прочистил горло.
— Отец просит поторопиться со сборами, — произнес он, невольно отводя глаза от буравящего взгляда Пустырника. Тот смотрел на него с вызовом, как бы показывая — вертел я известно на чем и папашу твоего, и совет, и деда на голову больного. — Он попросил меня помочь перевезти вещи на телеге в пункт сбора. Отправление будет оттуда.
— Да он с дуба рухнул? Тоже мне, генерал нашелся: «Айн колонне марширт, цвей колонне марширт»… Мне удобнее выехать отсюда. У меня будет три подводы. На них и повезу... Хотя, — он махнул рукой, рубя воздух. — Черт с тобой! Давай погрузим кое-что. Я хотел везти их сам, но, раз у вас есть место, отчего не воспользоваться предложением?..
 
Вместе они начали таскать вещи из большого кирпичного гаража, крытого шифером, к телеге. Потом тщательно уложили, где надо привязали шпагатом. Накрыли брезентом. Как раз чуть-чуть места осталось для кучера... или как ему себя правильно звать? Насколько Саша понял, это были инструменты. Столярные, слесарные и другие. Телега сразу просела на своих колесах, а лошадь, которая ела в этот момент овес, привязанная под навесом у забора, покосилась на нее с подозрением. Чувствовала, что тащить придется куда больше, чем раньше. Никакой «ерунды» вроде телевизоров и магнитофонов Пустырник не брал.
Когда они закончили таскать, Пустырник аккуратно принял у него тяжелый сварочный аппарат.
— Все остальное я повезу на своих телегах и без вашей помощи… — тут он услышал, как парень в очередной раз закашлялся.. — Э, братец, че-то ты перхаешь сильно. Бронхит, похоже, недолеченный. У тебя вроде седня день рожденья? На, выпей.
И он поставил на колоду, на которой обычно рубил мясные туши — стопку, на дне которой плескалась прозрачная жидкость.
— Это водка? — спросил Сашка подозрительно. — Или спирт?
— Лучше. Настойка. Пчелиный подмор. От всех болезней затвор.
«Неужели отец уже всем разболтал, что у меня кашель которую неделю не проходит? И тут не оставят без своей заботы».
Ему стало обидно. Это ж каким надо быть жалким, чтоб даже Пустырник — боец, охотник, черствый как столетний сухарь — и тот его пожалел?
Взяв стопку, Сашка вспомнил, что такой же настой давали дяде Гоше, когда у того с дыханием были проблемы: хрипы и свисты. По несколько столовых ложек. Тот его терпеть не мог и, видя ложку, сразу убегал и прятался. Бабушка тогда была еще в силе и умела на него влиять, с ней он сидел смирный. Но, стоило ей самой слечь, как Гоша деда слушаться не стал. Приходилось его обманывать и давать лекарство с чем-нибудь. Вроде помогало, хотя Женька говорила, что подмор — это варварство и суеверие. Мол, есть более сильные средства и без дохлых насекомых. Сама она больше верила в растения.
Конечно, подмор — не панацея. Слепой от него не прозреет, безногий не пойдет, а дурак умным не станет. Но жизненные силы гадость эта вроде бы восстанавливала неплохо. Правда, противно было думать, из чего она сделана.
Из трупиков пчел всех стадий развития, оставшиеся после зимы в улье. Померли они там, в общем. Эту труху из телец, крылышек и лапок заливали спиртом, настаивали месяц. Потом можно было даже сильно не процеживать через марлю — спирт почти все растворял. И принимать внутрь. Говорят, при разных легочных гадостях помогало, иммунитет повышало и дурь из головы выгоняло. Поэтому бабушка Алиса дяде, своему сыночку, его и давала.
А еще был пчелиный расплод — новорождённые личинки в собственных ячейках с питательным кормом, высушенные и истолченные в пудру. Эта мука была сладкой и на вкус приятной, разве что отдавала пыльцой. В нее добавляли порошок из некоторых целебных растений. А после катали шарики и давали детям как витаминки. Дед смеялся над этим и говорил, что через два поколения они будут личинок и жуков есть без сахара, живыми. Но как бы то ни было… в Прокопе не было чахотки и многих других хворей.
Когда Сашка перестал кривиться, и мир в его глазах снова обрел четкость, первое, что он увидел, была ухмыляющаяся рожа Пустырника.
— Ну как, прожгло? На здоровье.
«Пожрать бы, что ли, предложил, паразит».
Но вместо ломтя мяса или краюхи хлеба Евгений Александрович — таким было его полное имя — принес ему из дома какой-то продолговатый кожаный чехол.
— Батя мой знал твоего деда. Говорил, что есть люди, которые снаружи как кремень, а внутри — труха. А есть — наоборот. Я не говорю, что ты такой. Не зазнайся. Это тебе как аванс. С днюхой тебя, Саня, с днюхой.
Сказал — и протянул ему эту штуку, оказавшуюся неожиданно легкой.