Черный день. Книги 1-8 (СИ)

Теперь тут никто не жил. Вагоны ржавели, а пепелища напоминали о тех местах, где стояли деревянные строения.
«Потому что ордынцы спалили его и сравняли с землей, а всех жителей или перерезали, или забрали на земляные работы».
Окурок жалел только об одном: что не сжег этот сучий сарай сам. Ведь с этим городом были связаны не самые приятные воспоминания из далекого детства. Когда Димка-Окурок был совсем крохой, а его мать скиталась с ним на руках, готовая отдаться любому за кусок хлеба, дорога привела их в это место на границе руин Саратова. Это был необычный город. Городами для уцелевших теперь становились поселения тех, кто умер. Чаще всего небольшие… А это был бывший лагерь беженцев, который не вымер, а просто изменился.
Рядом с ним находилась узловая станция железной дороги и крупный грузовой терминал. Поэтому лагерь после наступления Зимы не исчез, а перелился через край, как вскипевшее молоко, и затопил, занял самовольно транспортный узел — пространство, на котором стояли вагоны на запасных путях, штабели контейнеров на сортировке и разнообразные склады.
Люди обустраивались как могли. Вагоны утеплялись, между ними выросли корявые срубы и дома-сараи из шлакоблоков. Дома топились буржуйками. «Элита» жила в кирпичных коттеджах, которые стояли в километре от лагеря. Что стало с их прежними обитателями, Окурок потом узнал.
На всем была печать временности, хотя город существовал долго. Состав обитателей постоянно менялся. Кто-то умирал, кто-то приходил, кого-то выгоняли.
Рядом была река, была дорога, были склады для разграбления и большой разрушенный город, почти не замаранный радиацией. Чего еще надо для жизни?
Вот так и сформировалась эта пестрая вольница из рэкетиров, попрошаек, шлюх, воров, мародеров и тех, кто еще пытался жить по установкам довоенной жизни. Последние находились на самом низу.
Закона тут не было. Не было даже понятий. Это было царство беспредела и права сильного. К тому моменту, как Окурок с мамкой туда пришли, городу было уже почти десять лет.
Маме тогда удалось зацепиться за место в Муравейнике. Получить комнату в бывшем спальном вагоне, отгороженную фанеркой. Теперь-то Окурок понимал, почему. А тогда думал, что добрые люди их пожалели…
У одного из его «папаш» был кассетный видак и телеящик. Окурок понимал сейчас, что тот был бандит, примерно как бедолага Гога, только меньшего калибра, но тогда не мог поверить, что можно жрать мясо каждый день. Несколько раз через щелочку в стене ему удалось увидеть, как смотрят на этой штуке фильмы. В основном они были или про трах, или про стрельбу.
За год у матери сменилось десять мужчин. И почти все они были выродками, каких мало. А маленький Дима насмотрелся и наслушался такого, что был бы рад сбежать оттуда, даже если это означало голодную смерть. С соседскими детьми, которые были злые как волчата, Окурок чаще не играл, а дрался насмерть. Ну не мог он терпеть, когда ему говорили, что он шлюхин сын.
К счастью, после гибели очередного хахаля на разборке с товарищами, мать оттуда выкинули. Новому пахану шайки, державшей восточный конец лагеря, она стала не нужна. «А ну вали отсюда, потасканная курица. И крысеныша своего забирай. А то холодец приготовим из ручек и ножек». И в комнату была поселена молодая сисястая рабыня нового главаря.
Много им с мамкой пришлось вынести после этого.
И когда Окурок представлял, как конные ордынцы, вооруженные бутылками с зажигательной смесью, рассаживали красных петухов на деревянные насесты этого клоповника и как пожирал огонь деревянные дома и выжигал изнутри остальные, его сердце замирало от радости, а на лице появлялась улыбка.
Орда несла порядок.
Уже год эта территория была землей СЧП, и тут им ничего не угрожало. Пара встреченных автомобилей, грузовик «Урал» и старая переделанная в пикап «Нива», при приближении колонны из двадцати «дредноутов» и еще кучи машин помельче сразу сдвинулись к обочине и остановились.
«Барыги, — презрительно кривились воины, перешучиваясь. — Пусть спасибо скажут, что торопимся. А то всех бы раком поставили».
 
Кто-то бросил в стоящих у дороги папиросный бычок.
Водители и пассажиры чужих авто вели себя одинаково. Как по команде глушили моторы, и все, кто сидел внутри, выходили и вставали возле дороги, держа руки над головой. Кивали и кланялись проезжающей колонне. Те мужики, кто по виду казались старшими, сразу начали развязывать брезент, готовясь показать груз.
«Научены».
Но Генерал приказал не останавливаться из-за ерунды.
Пеших путников они не встречали. Пешие в этом мире были приучены убегать и прятаться при звуке мотора, если только ты точно не знаешь, что едет твой сосед или брат.
Возле Жигулевска пересекли Волгу по уцелевшему мосту. Окурок в последний раз полюбовался мощной широкой рекой, зная, что впереди не скоро увидит подобную, если увидит вообще.
За Тольятти, который стоял на другом берегу, дальше на восток начиналась великая сушь. Тут тоже была территория орды, хотя эта земля об этом еще не знала.
«Нога штурмовика всегда ступает по своей земле», — процитировал какую-то книжку Генерал.
Они перестроились. Теперь ехали медленнее и высылали вперед машины разведки. Опасные места проверяли мобильные группы. Но в основном люди Башкирии и Предуралья враждебности не проявляли. Наоборот, встречали радушно — и чем беднее и голоднее деревеньки, тем сильнее была радость при виде колонны машин и флагов СЧП.
В деревне Кашкалаши, где никаких «калашей» не производили и даже не имели, они остановились на ночлег. Это было полсотни жавшихся друг к дружке наполовину завалившихся хат из кирпича и шлакоблоков. Деревьев тут было мало, только мертвые и засохшие — на дрова еще годились, но не на стройку.
Добровольцам с Волги при взгляде на эти места захотелось повернуть назад. Они привыкли к большой и малой воде, которая хоть и не всегда пригодна для питья и мытья, но всегда есть, и до нее можно дойти пешком. А тут, чтобы добраться до воды, надо ехать на машине. «Засухи здесь нет только зимой, когда идет снег, — объяснил Окурок своим. – До войны было по-другому, говорят, но нарушился какой-то баланс, и теперь стало так».
Генерал говорил, что дождевой влаги стало не хватать, водоносные пласты уходили в глыбь, а небольшие речки пересыхали.
Земля была растрескавшаяся и твердая, как камень. И это в начале сентября. А что в жару?
Скотины во дворах не было. Даже собак.
Только у местного бая, который снял перед ними шапку-тюбетейку, отдал им лучшие комнаты в своем кирпичном доме с чисто выметенными полами и привел к каждому командиру на ночь по женщине, была пара коров.
— Где вы быков берете для вязки? — со знанием дела спросил Мустафа. Он решил поехать с группой в самый последний момент.
— Шприц берем, к соседи ездим, — ответил «мэр».
Сам мужик был так угодлив, что и жену бы им отдал, если б они попросили. Даже по сравнению с Калачевкой эти поселки со странными названиями выглядели уныло и мрачно, будто стояли одной ногой в могиле.
Но люди — грязные, оборванные, голодные — были рады им. Их встречали бы с цветами, если бы знали, для чего те нужны. На них смотрели с завистью и надеждой…
Пока ехали между покосившимися заборами, за ними наблюдали чумазые дети. И каждый мальчишка явно хотел быть как эти сильные мужчины с оружием, сидящие в бронированных грузовиках.
Некоторые жители пытались прочесть надписи на бортах и флажках, но большинство смотрели непонимающими взглядами. Они не умели читать. Старики пучили глаза. Тут еще никто не слышал о Викторе Уполномоченном и его подвигах. Ничего, услышат. Молва принесет.
Полуголый босой сумасшедший бросил вслед какашкой, подняв пустые невидящие глаза. Но его тут же оттолкнули прочь от дороги и начали дубасить свои же соседи, чтоб не позорил и не навлекал гнева.
Даже русский язык был здесь другой — с вкраплениями незнакомых слов, похожих на матерки. Марат Нигматуллин то и дело общался с аборигенами по-своему, хоть и говорил, что они немного из другого племени.