Черный день. Книги 1-8 (СИ)

Как-то незаметно «они» в рассказе Генерала сменилось на «мы».
— Через неделю у нас было два десятка отчаянных парней со стволами и несколько машин. Мы пошли на наш первый штурм — на укрепленный лагерь прибрежных мародеров, которые потрошили выброшенные на берег корабли. Почти без шансов на успех. И мы победили. Через месяц у нас была армия в пятьсот человек с тяжелыми пулеметами и пикапами. Да двадцать населенных пунктов, которые платили нам даже не дань… а налог. И мы заставили с собой считаться всю прибрежную часть региона. После этого было много лет и много успешных походов. О нас узнал и Кавказ, и Кубань, и Краснодар. Потом мы пришли в Центральную Россию. Там мы начали не просто стричь дань и грабить города. Мы попытались построить Государство. Естественно, местным паханам это не понравилось. И в один прекрасный день с помощью предательства нас прижучили. Между своими не должно быть тайн, поэтому я вам рассказываю все без прикрас. Мы потеряли почти всю армию и матчасть, — Петраков сделал драматическую паузу. — Но надежда не умерла. И вскоре СЧП воспрянуло, как феникс. Но уже здесь, в землях между Доном и Волгой. — Генерал перевел дух и промокнул лоб платком.
Денщик в такой же черной форме, как привратник, налил ему что-то из графина в стакан.
— Вот так мы пришли к вам. И больше осечек на нашем пути не было. Города сдаются нам одни за другим. Армии разбегаются, а умные люди переходят на нашу сторону. Вы видите, что у нас тут дети разных народов. До войны страна наша была самая большая на Земле, в ней жили разные люди. Есть края, где живут люди с собачьими головами, есть и те, кто ходит кверху ногами. Некоторые едят сами себя — отрезают по кусочку и едят. За это их прозвали самоедами. Другие рожают детей через рот, а не как у нормальных человеков положено. А ещё есть и такие, кто рождаются мёртвыми и живут потом, молодея. Но это присказка, господа. Сказка будет дальше. Я знаю их много. Будет время… расскажу. Например, про три орды, — Генералу налили еще чего-то в стакан. — Хотя она короткая, могу и сейчас… Была кызыл-орда, но погибла, потому что бога отвергла. Была алтын-орда, но погибла, потому что злату поклонилась. И есть Орда Новая... ordo novus. Которой суждено стать могучей и вечной. А четвертой не бывать, — он хлопнул в ладоши. — Теперь давайте посмотрим фильм о нашем победоносном пути.
«Вот заливает, — подумал Окурок. — Если бы все было так гладко, вас бы сейчас было десять тысяч. Или хотите сказать, что по хатам остальных оставили?»
Петраков между тем нажал кнопку — и лампы погасли. Нажал вторую — и на стену, что была напротив выхода, упал белый светящийся прямоугольник. Окурок понял, что это кинопроектор, но не мог поверить, что они сохранили его исправным.
Появилась картинка. И из колонок, которые он сначала не заметил, потек с легким шипением звук.
Под бравурную музыку довоенного марша, поднимая пыль, по дороге едет техника. Примерно такая же, какая пришла в Калачевку, разве что машин поменьше. Но есть настоящий танк — гора бронированного металла. И один БМП. Без звериных зубов на броне. На крыше сидят бойцы с «калашами», с шайтан-трубами за спиной.
В клетках на столбах вдоль шоссе качаются трупы. Другие тела складывают тут же у дороги штабелем, а потом выкладывают из них слово из трех букв. СЧП. Еще живые враги привязаны веревками к рекламным щитам. Кого-то разрывают пополам двумя тягачами — колеса крутятся, разбрызгивая грязь.
Стреляет БМП. Бухает большая пушка — видно, как горячая гильза падает на мокрую землю. Рушится какой-то убогий дом. Сносится невысокая ограда и прямо по чьим-то огородам прет вперед танк — пулемет на башне вращается почти по кругу, стреляя во все стороны. Горит облезлый грузовик. Горит домишко. Кого-то в спортивных штанах и с ружьем давят гусеницы, он успевает крикнуть только «Вяк!», будто кошка мяукнула, а дальше уже вылезает кровавой кашей из-под траков.
Пулеметные пикапы с «Утесами» на турелях — судя по всему, вражеские — покрываются дырами от крупнокалиберных пуль и тут же переворачиваются, и загораются. Кем бы ни был оператор, а кадры он выбирать умел.
 
Армия СЧП входит в поселок. Станица Рощинская — гласит табличка. Окурок никогда не слышал о такой. Народ приветствует захватчиков стоя, так же как в Калачевке. Машет руками.
Картинка меняется. Дело теперь происходит на стадионе.
На таком большом поле с травкой должны были когда-то играть в футбол. Эту довоенную игру в Калачевке, да и во всех городках, где он бывал, не забыли, поэтому правила Окурок примерно знал. В детстве он и сам любил погонять мяч, представляя, что он Роналду, но на стадионы там, куда их с матерью заносило, было опасно ходить даже взрослым. Оставались пустыри и промзоны. Конечно, правила, по сравнению с довоенными, упростились. Можно было бортоваться, как в хоккее. Нельзя было бить руками по мячу. А по соперникам — можно…
В этот момент звуковой ряд изменился.
«Футбол, футбол! Кричат болельщики: гол!» — льется из колонок.
А на экране на жухлой траве среди луж и грязи выстроились друг против друга две команды мужиков в застиранных майках и шортах цвета хаки, в тяжелых армейских ботинках. Половина из них бородатые, некоторые даже не сняли кобуру, подсумки или ножны.
Камера «наезжает» на мяч, который сейчас введут в игру. У него человеческие вытаращенные глаза, в которых застыл нечеловеческий ужас, и кровоточащий срез горла. Слипшиеся волосы. Смятые ушные раковины. Расплющенный нос. Понятно, почему они не в кедах, а в ботинках с твердыми носами.
«Такой люблю я футбол!» — орет за кадром невидимый исполнитель, сам давно сгнивший, если не сгоревший. И голова, словно выпущенная из пушки, влетает в сетку ворот.
На раздолбанных трибунах собрались человек пятьсот, почти у половины оружие — радуются, смеются, палят в воздух.
Сеня-Мэр закрутил башкой, зажал рот рукой. Похоже, даже ему подурнело.
— А вы как хотели? — спросил Генерал, щурясь. — Это был вовсе не паинька, а упырь, каких мало. Если враг не хочет сдаваться, его надо убивать. И желательно так, чтоб другим было неповадно. Тот, кто не хочет кормить наше войско, несущее порядок и мир, должен кормить червей.
Дальше уже пошли кадры менее кровавые — про походный быт, уход за техникой, лошадьми, оружием. Было и про города и села, куда заходили «сахалинцы». И про находки, которые они делали в пустошах и крупных городах, таких же, как Сталинград. И про группы добровольцев, часто похожие на банды, которые к ним присоединялись. Ничего не было утаено.
Записи обрывались весной, видимо, за полгода до прихода орды в Калачевку. Если это не была одна из прошлых весен. Возможно, с тем, кто делал записи, или с его техникой что-то случилось.
Потом еще были кадры хроники, сделанные на другую камеру. Трофейные, захваченные у чужих? На одной — какая-то зубчатая стена из красного кирпича, разрушенная почти до основания, на другой — дворцы с колоннами, стоящие в воде вдоль улиц, ставших реками. Но эти пейзажи Окурку ничего не говорили, и он уже было заскучал, когда проектор выключили.
— Перекусим, — Генерал Петраков указал на появившиеся на столах миски и на горку лепешек на блестящем серебряном блюде.
Димона не надо было просить дважды. Используя собственную реликвию: вилку-ложку с перламутровой ручкой, он вмиг опустошил тарелку и отставил прочь, вытер губы рукавом.
Сидевший рядом Мустафа-хаджи тихонько проронил:
— Разве это настоящий пилав? Это рисовая каша с мясом. Где кинза, где шафран? Вот мы в Мосуле готовили настоящий пилав.
У него в руке была пресная лепешка, которую он использовал как вторую ложку. Окурок понял по цвету, что мука была не ржаная, а пшеничная. Очень редкая и ценная. Он с удовольствием взял такую же лепешку и с хрустом откусил. Не каждый день попробуешь.
Налаживается жизнь-то. Еще недавно и вороне был рад.
Рядом мэр Павловский уписывал плов и лепешки за обе щеки, чавкая и запивая с хлюпаньем. Может, рядовые бойцы и пили травяной чай и брагу, но здесь в штабной машине действительно был подан сладкий компот из сухофруктов, и даже налили по кружке плодового вина.