Черный день. Книги 1-8 (СИ)

— …ть. Ну и лоси, — брезгливо выматерился Чингиз. — Живут тут как дикари, даже времени не знают.
— Так дай ему, Федор, у тебя же их мешок. Дай нормальные. Швецарские.
— А я-то с чего, Шонхор?.. Без ножа режешь. Э, ладно, — махнул рукой разведчик и запустил лапищу в подсумок, достав оттуда блестящие «котлы». — На, подавись. Надеть-то сумеешь?
Часы были неплохие — тикали, время показывали. Стрелки светились в полутьме. А надпись «ватер-резистант» латышскими буквами означала, что вода им не страшна. Это, конечно, вранье, бултыхать в ручье или луже их все равно не стоит.
Цифры на них были тоже не русские (1,2,3…), а иностранные (I, II, III…).
Окурок считал себя довольно грамотным. Знал цифры и буквы — и российские, и латышские, хотя складывал первые только в короткие слова, а вторые почти никак. И предложения больше чем из пяти-шести слов воспринимал плохо. От них начинала болеть голова. Умел считать в столбик, мама научила… но с умножением и делением даже двузначных чисел у него был швах.
Остальные — и крестьяне, кто из молодых, и его друзья-бродяги — знали еще меньше.
Наверно, часики позаимствовали в доме Гогоберизде. Любил он такие безделушки, но конкретно эти для него слишком простые, их носил кто-то из «быков». Может, и со жмурика сняли. Интересно, живой ли Гога вообще или в плену? Плюнуть бы в харю ему напоследок. А гаденышу Королёву сапогом по поганой роже — за каждый его тогдашний удар кнутом по одному разу…
— Вот тебе значок, — Борманжинов протянул ему какую-то металлическую бляху. — Ты еще не один из нас, но для твоих ближних это будет так. Повесь на грудь.
Только сейчас Окурок увидел, что такие же штуки носят оба его собеседника. Да и у всех остальных бойцов, на которых он мимолетом скосил глаза, были подобные.
Значок был необычный. Он был похож на старые монеты из желтого металла, но не золота. На круглой металлической пластине поверх другого изображения была грубо отштампована картинка, изображавшая раскинувшего крылья орла. Орел был с двумя головами, почти как Горыныч, только головы были в коронах. А сидел он, опираясь когтями на знамя, к которому были прислонены меч, щит, автомат и гранатомет. Чуть ниже «калаша» и РПГ было изображение какого-то острова. Цеплялась пластина к одежде припаянной булавкой.
Закончив с этими делами, Шонхор открыл было рот, чтоб продолжить, но в этот момент раздался посторонний шум — негромкий, но противный треск.
— Чингиз, Кречет, доложите обстановку! — произнес голос. Доносился он из расстёгнутого кармана жилета Шонхора и показался Окурку бесцветным и полностью лишенным выражения. Будто автомат говорил. Не тот, который стреляет, а тот, который, как Шварцнегр, железный.
Он догадался, что это, хотя сам в руках таких не держал. У Гоги тоже было несколько радиостанций, но побольше, которые только в машине можно возить. Удобная штука.
На обоих голос подействовал как удар плетки. Они напряглись, лица их вытянулись, а про пленника словно на время забыли.
— Первый, это Кречет, — видимо, сначала должен отчитаться Шонхор. — Докладываю! Обнаружен один местный. Мужчина лет сорока пяти, охотник, у них в авторитете. Согласился сотрудничать. Обещает устроить прием и обеспечить дома҅.
Рация произнесла в ответ что-то скороговоркой. Что именно, Димон не слышал, но тон показался ему недовольным.
— Так точно. Никакой больше задержки… Слушаюсь. Передаю, — спихнул рацию своему товарищу калмык с видимым облегчением.
Федор в свою очередь доложился так:
— Говорит Чингиз. Разведали северную окраину деревни. Никто не живет. Живут только в центральной части. Нет, еще не посчитали… На въезде с трассы баррикада из шин. Оттого и задержались…
В ответ понеслась целая тирада раздражённых фраз.
— Виноваты… — голос брутального разведчика тоже приобрел заискивающие интонации. — Заставим местных разобрать! Сами продолжаем движение на юг, обстановку оценим. Есть!
Разговор оборвался. Видимо его прервали на той стороне.
— Еще раз, – Шонхор опять повернулся к Димону, спрятав антенну и убрав рацию в карман. — Послезавтра в семь мы заедем в село. Семь утра. К этому времени приберитесь. И разберите эту хрень на въезде. Она нам мешает.
 
Он указал на главную улицу, раньше носившую имя Пролетарская. Баррикаду рядом с бывшим постом ГАИ отсюда не было видно, но речь шла о ней.
Окурок хотел было сказать, что ее построили местные еще пятьдесят лет назад в самом начале Зимы, когда непонятно было, чего дальше ждать и с кем воевать. Из покрышек, досок, шлакоблоков и листового железа. Называли они ее «блокпост» и одно время даже дежурили на ней с ружьями. Потом, когда деревню закабалили, на ней стояли люди Гогиного папаши — собирали дань. Уже с «калашами». А потом, когда тот скопытился, наследник и его «быки» совсем обленились. И дань теперь требовалось свозить к ним на хату. Эдик приезжал в село всего несколько раз в год, чтоб посчитать народ по головам и отобрать по дворам вещи, которые ему приглянулись. Но такие подробности вряд ли заинтересовали бы этих крутых ребят.
— Крупный мусор с главной дороги тоже убрать, — начал загибать пальцы в кожаной перчатке калмык. — Стекла, гвозди вымести, руками собрать. Не дай бог шину пропорем — сожрать заставим. Срач во дворах, которые выходят к дороге, тоже уберите. Заборы там подновите. Выберете двадцать лучших и просторных хат, и пусть люди вещи собирают. Полы и стены помойте, чтоб чисто было. Мы туда вселимся. Простые бойцы в палатках пока поживут, а дома для командиров. Так что не оплошайте. А когда закончите – приходите к половине седьмого к дороге. Одеться всем при параде… В лучшие тряпки. Будете встречать войско Его превосходительства товарища Уполномоченного. И радоваться. Ручками махать, когда он поедет на своей большой машине. Иначе он будет злой. Совсем злой. А вы же не хотите увидеть его злым, да?
Окурок смиренно кивнул. Он и вправду не хотел.
Он уже не очень рад был смене хозяев. Прежний, по крайней мере, не убивал их за просто так, и они знали, чего от него ждать. Но вроде суток должно хватить, чтоб прибраться.
Гости повернулись и пошли к припаркованной в углу дворика машине.
— А можно вопрос? — шалея от собственной смелости, крикнул им вслед Окурок. — Вы кто такие, господа хорошие?
— Да я тебе щас дам вопрос! — проревел Чингиз медведем, развернувшись на пол-оборота и кладя руку на ремень, на котором висел автомат. — Ты кто такой, чтоб вопросы задавать? Сказали — иди, делай.
— Остынь, брателло, — узкоглазый положил руку на плечо товарищу. — Нормальный вопрос у товарища. Дружбан, меня зовут Шонхор, это по-вашему — Кречет. Такой большой хищный птичка. Фамилия — Борманжинов. Я из Калмыкии. Это тут на юге, не сильно далеко. Но вообще у нас в отряде пацаны из разных мест. И из Центра, и с Дона, и с Кавказа. Я — зам по тылу. Это типа завхоза, но круче. Мы армия СэЧэПэ.
В ответ на недоумевающий взгляд Окурка он пояснил:
— Сахалинского чрезвычайного правительства. А этот крутой воин — командир разведроты. Зовут Федор Игоревич, а позывной его Чингиз. Это в честь великого завоевателя древности. Мы служим господину-товарищу Уполномоченному.
— Иванову? — переспросил потрясенный Димон. — Виктору Иванову?
— Ему самому, — ответил с нотками гордости калмык.
Так это не сказки! И большая орда действительно пришла. А это означало, что — к худу или к добру — но их жизнь изменится навсегда.
Окурок не был дураком и вслух возражать не стал, но про себя отметил — ему суют лапшу в уши. Несмотря на то, что академий и даже школ он не кончал, чутьем он понимал — нет никакого правительства давно. Уже лет пятьдесят. Да и Сахалина, скорее всего, тоже нет, или там никто не живет. Где он вообще, этот остров? Рядом с япошками или рядом с турками? Димон попытался вспомнить карту, но память не сохранила те краткие уроки, которые ему давала мать по старым учебникам. Гораздо более ценным казалось научиться ловить рыбу, ставить ловушки на зайцев, шилом, иглой и суровой нитью чинить обувь и одежду… Отбиваться от зверей — двуногих и четвероногих.