Черный день. Книги 1-8 (СИ)

Мясник выбрал правильную линию поведения, потому что был во многом похож на своего визави. Расставались они уже корешами. Переговоры прошли успешно, и вскоре две общины  обменивались ценным сырьем, оборудованием… и даже дочерьми — еще один способ избежать генетического вырождения. А заодно выручали друг друга в голодные зимы, когда какой-то из них не везло.
Так они и протянули эти годы.
На юго-востоке обычно можно было, если приглядеться, увидеть дымки. И это был не пожар, а человеческие жилища. Хотя и пожары у них случались. Это немудрено, когда отопительный сезон — десять месяцев в году.
Но сегодня никто не топил бань и не жег костров. Все уже собрали вещи, готовые к долгой дороге. Уходить надо было сейчас, чтоб на новом месте успеть посадить и вырастить урожай.
Да, этот инфернальный край успел стать для них домом. Для целых трех поколений. Тем больнее отсюда уезжать. Но это было неизбежно.
Когда-то здесь добывали уголь, но сейчас все взрослое население занималось натуральным хозяйством, а топливо для обогрева жилищ подкапывали чуть ли не кирками из старых карьеров, не отрываясь от полевых работ.
Сам Данилов совмещал обязанности архивиста, библиотекаря и директора школы, которая была учреждена в новом Прокопьевске высочайшим указом двадцать пять лет назад. А еще он был одним из самых старых жителей… 
Александр вытер платком слезящиеся на ветру глаза и отвел взгляд от земли, лежавшей внизу на головокружительной высоте за поломанным ограждением. Действительно, нечего там интересного нет. Гораздо лучше смотреть вверх, в синеву, за тонким слоем которой ему мерещилась холодная чернота. 
Солнце на время закрыли собиравшиеся на горизонте тучи.
Раньше такой темноты, какая бывала сейчас по ночам, не было даже в деревнях. Даже в самых медвежьих углах у всех были электрические лампочки. Разве что на лоне природы, вдали от светящихся окон и уличных фонарей, мельтешения фар.
«Темна вода в облацех», — вспомнил он фразу из Библии, всегда находившую отклик в его душе. Таким же темным и неясным казалось ему будущее. Не свое — оно как раз было определенным и предсказуемым. И не будущее своего маленького народа — оно тоже достаточно четко просматривалось впереди. Нет. Как ископаемый русский интеллигент, он не мог вытравить из себя привычку мыслить глобально: категориями человечества, истории, вселенной.
Хотя ему лучше других было известно, что никакого человечества больше не существовало. Как и в палеолите, раскиданные по Земле племена, разделенные тысячами километров, развивались полностью обособленно и воспринимали как людей только своих сородичей. 
И как тогда, не было для них никакой вселенной за пределами Земли, потому что сама планета стала огромной и неисследованной. Еще немного, и путешествие аргонавтов будет казаться не менее фантастическим, чем полеты к другим звездным системам. 
Пока их жизнь была чиста, и все они были словно дети.
Но Александр знал, что когда-нибудь это должно измениться. Придет год, и человечество вспомнит, и снова откусит от плода с дерева познания. И блаженство амнезии будет утрачено. Год за годом, век за веком жизнь будет меняться — сначала медленно, незаметно для отдельных людей… Но затем последует резкий скачок и — точка невозвращения будет преодолена. Из крохотных поселков, удачно расположенных на берегах больших судоходных рек, вырастут огромные шумные города, где человеку так легко будет потеряться и потерять себя,
Сквозь непроходимые пески и буреломы пройдут караваны купцов, нанося на карты когда-то известные, но забытые очертания гор и долин. Настанет день, и поплывут к далеким неизведанным берегам корабли — неся первопроходцев и конквистадоров. Они будут не только торговать, нет. Огнем и мечом они принесут цивилизацию в каждый уголок Земли. 
А из кустарных мастерских, где умельцы уцелевших вытачивали убогие копии промышленных изделий — от отверток до автоматов Калашникова — вырастут мануфактуры, а затем фабрики. Потом задымят трубы фабрик, отравляя уже успевшую очиститься от человеческого яда планету.
 
Но будут и отличия. Ресурсов для второго рывка осталось не так много, как было во время предыдущей индустриализации. Но, может, это научит их потомков умеренности, и они будут чаще чинить вещи, чем покупать новые. 
В огне этого «крестового похода» родится новая цивилизация.
Там, где сотни лет до прихода человека и после его ухода в тень царили лишь флора с фауной, снова пролягут нитки железных дорог и автострад, связывая воедино страны и народы…и навсегда разъединяя людей с их естественной средой и собственно природой.
Придет час, и человек вновь овладеет силами природы, и гордо объявит себя ее властелином. Новые теории (на деле — хорошо забытые старые) позволят ему объяснить все или почти все. Они узнают, что они — венец творения, что небеса пусты, а смерть есть конец всему. И что все решает прибавочная стоимость. А может, форма черепа.
И будут войны, революции, героизм и безумие, такие же неразделимые, как гений и злодейство. Да, жизнь соткана из противоречий, и Данилову было жаль тех, кто не хочет этого понять.
А потом им вдруг станет тесно. Окажется, что ресурсов на Земле крайне мало, чтобы удовлетворить даже их относительно скромные желания. На истощенной прежней цивилизацией (одной ли?) планете этот момент наступит быстро. И настанет миг, и вновь, как и когда-то, поднимутся в воздух ракеты. Быть может, они принесут жизнь к другим мирам. А может быть, окончательную смерть — этому. Но все это будет еще не скоро.
Иногда Данилов говорил себе, что все было не зря. Человек так устроен, что ищет разумное объяснение и оправдание даже бессмысленной гибели миллионов людей.
Может, миру не просто так не дали спокойно тлеть. И вместо того, чтоб рушиться постепенно в течение пятидесяти лет, цивилизация была стерта в прах за месяц. Может, ее сожгли дотла, а потом заморозили то, что осталось, чтоб предохранить от этого смертельного гниения?
Но почему-то он не мог поверить в это до конца.
Александр услышал шорох и обернулся. Чужакам здесь взяться было ниоткуда, но инстинктивный страх заставил старика потянуться к ружью. Отсутствующему, так как он пошел в эту прогулку налегке. Да и не боец он  давно.
- Сынок, это ты? — спросил он, 
- А кто же еще, отец, — Тигренок никогда не называл его папой или папочкой. И телячьи нежности презирал. — Ты наверно совсем с катушек съехал. А если б ты разбился в лепешку?
Какой-то шум на лестнице заставил Данилова прислушаться. Но эти тяжелые шаги могли принадлежать только одному существу.
Наконец знакомая огромная голова в вязаной шапке показалась внизу. «Не такой, как все», - самое мягкое, что можно было сказать о старшем. Когда он улыбался, это было особенно заметно, и те, кто не знал, насколько он добр, пугались. Но по крайней мере внутри он теперь стал больше похож на человека. 
Гоша следовал за братом, отставая на один пролет. Дышал он со свистом и хрюканьем, сердце у него было действительно слабое — наследственность — и даже занести свою массу на такую высоту ему было непросто. Он был силен, но не вынослив. А ведь до этого они должны были проделать неблизкий путь пешком.
- Папа-папа, - помахал Гоша рукой с зажатым в ней пирогом и улыбнулся. — Привет-привет-привет.
Пироги были явно с капустой, и за долгую дорогу он должен был опустошить половину рюкзака. Мало кто мог понять Александра в том, какая это радость, если в восемнадцать лет твой сыночек заговорил. 
Теперь он уже сам был немолодым мужчиной, шагнувшим из детства прямо в старость, но в душе остался семилетним ребенком, поэтому даже сейчас нуждался в опеке. Хотя и мог копать землю и выполнять любую черную работу.
- Я не хотел его брать с собой, но он прицепился как банный лист, - объяснил Андрей.
Данилов-самый-младший был одет в куртку из выделанной кожи и штаны из грубошерстной ткани. Довоенными в его одежде были только ботинки. При нем был его любимый охотничий карабин. У старшего оружия не было. Ему было опасно доверять даже режущие предметы, и надо было быть полным дураком, чтоб доверить стреляющие.