Черный день. Книги 1-8 (СИ)
«Сентиментальный старый придурок», - говорил он себе тогда, хотя по прежним меркам совсем не был стар.
Жена часто ругала его за такие прогулки. Ворчала, что он слишком мало внимания уделяет ей и ребенку и тратит время на ерунду. Злилась, что он приносит много безделушек и мало бумаги, сухой фанеры и картона для растопки. Смягчалась Алиса, только когда он доставал небольшие подарки ей.
Похоже, они действительно стали очень близки друг к другу. Ведь свары и выяснение отношений — отличительная черта семейной, обустроенной жизни. Скандалить могут только домашние или, в крайнем случае, добрые соседи. Друзья-приятели так не ругаются. Они или дают в морду, или хватаются за топор — в зависимости от темперамента. А то и расходятся в разные стороны, переставая быть друзьями. Но редко тратят время на сотрясение воздуха.
А если скандалят чужие люди, значит, должен существовать серьезный повод — поцарапанное крыло машины, отдавленная нога. Хотя бы косой взгляд. Враги тоже никогда не выясняют отношений — между ними уже все выяснено. И только самые близкие люди могут трепать друг другу нервы без определенного повода.
Все же он был счастлив. Он никогда не отвечал на обвинения иначе, чем «я виноват, исправлюсь». И искренне старался исправиться, чтоб сделать любимого человека хоть немного счастливее.
Вот и теперь, хоть на дворе был не День Святого Валентина, он нашел для нее фарфоровое сердечко. Эмаль с одного края была чуть отколота, но смотрелось оно мило.
Алиса встретила его в дверях, во взгляде читалось раздражение. На его приветствие она даже не ответила.
После того, как она узнала, что их ребенок «августовский», она часто неделями не могла восстановить душевное равновесие. Не помогал ни аутотренинг, ни мистические практики.
Данилов в такие моменты уходил — чаще в себя, реже физически. Хотя с момента рождения Гоши прошло достаточно времени, эта рана и не думала заживать.
Но в этот день вместо того, чтоб плюнуть и махнуть рукой, Александр вдруг почувствовал прилив нежности к ней. Такой близкой и родной, такой привычной и такой красивой.
Легко быть добрым и любящим, когда у тебя все хорошо. Легко любить того, кто сам мил и добр. Когда все иначе — трудно. Это трюизм.
Александр начал с того, что неуклюже привлек ее к себе, стал целовать за ушком и в шейку, отметив про себя, что сын крепко спит в соседней комнате и храпит громко, как взрослый.
Сложно быть одновременно нежным и дерзким, настойчивым и внимательным, но в этот раз он был ближе всего к нужной линии. Она начала с категоричного «нельзя», затем перешла к более мягкому «нельзя сегодня»… А через десять минут уже говорила ему: «Нельзя здесь». Тогда же ее трусики — кружевные, она даже хотела быть красивой - скользнули вниз, а он только этого и ждал. Он легко оторвал ее от пола и посадил на комод прямо за ее спиной.
И, не обращая внимания на ее слова, с удвоенным рвением начала ласкать ее всюду, где мог дотянуться.
А когда воображаемая шкала с делениями наконец заполнилась до отметки «100%», она сама привлекла его к себе, и лицом к лицу они любили друг друга так, как не делали этого с момента рождения сына.
- Что я наделала… - сокрушенно вздохнула Алиса после. — Сволочь, это ты виноват… Идиот.
- Почему? — спросил Саша, гладя ее по голове и укутывая одеялом.
Вместо ответа она указала на дверь спальни сына.
- От тебя могут родиться только такие же. Зачем нам еще один такой? Или хуже?..
«Хуже — это с двумя головами?»
Как выходили другие из положения, Саша не знал, но у нее были свои способы избежать нежелательного. Что-то из средств природной фармакопеи. Но в этот раз она специально или ненамеренно ими пренебрегла. Может, из-за той же генетической программы, настроенной на здоровое продолжение рода, который мог оборваться на испорченной ветви.
- Нет-нет. Он будет… обычным. Даже слишком. Я это чувствую, - Данилов потом удивлялся, почему сказал именно «он», ведь на словах всегда хотел девочку. — И ты должна это видеть лучше, чем аппарат УЗИ. Иначе какая ты к чертовой матери провидица?
***Во время краткого визита Богданова в Форпост, Данилов перемолвился с ним всего несколькими словами.
Александр знал, что где-то рядом с Заринском была пробно запущена теплоэлектростанция, поэтому питал надежды на оживление интереса к Прокопьевску.
— Извини, Саня, но нам все еще не нужен ваш уголь, — четко разделяя слова, произнес председатель. — Это был только пробный запуск, и результат неудовлетворительный. Вторая очередь турбин МГЭС закончена и смонтирована. На ближайшие восемьдесят лет у нас энергия будет. А угля для отопления нам хватит от нашего разреза. Содержание вашего поселения нерентабельно и в будущем ляжет только на ваши плечи.
Александр знал, что не все так гладко в метрополии. Головокружение от успехов прошло. Экономическая политика буксовала. На истощенных и зараженных почвах мелкие хозяйства, разбросанные в крохотных плодородных оазисах, были эффективнее, чем крупные, особенно учитывая невозможность поддерживать должный уровень механизации. Политика насильственной колонизации мертвых городов тоже не принесла своих плодов. Она лишь привела к распылению населения и ресурсов.
Огромные силы, затраченные на восстановление асфальтового покрытия на отрезке федерального шоссе, ушли в песок — в прямом и переносном смысле, после того как уже следующей весной дорога пришла в негодность.
Три «возрожденных» промышленных предприятия не смогли оправдать даже средств, затраченных на косметический ремонт в цехах. Они могли существовать только как части длинных производственных цепочек. Данилов давно знал, что технологической цивилизации придется отступить, хотя бы временно. Но он видел, что другим это принять нелегко. Да, они росли количественно — увеличивалось население и площади обрабатываемых земель. Но отрасль за отраслью исчезали навсегда вместе с довоенными запасами.
Правитель не сказал, что поселенцам Форпоста предписывается вернуться в Заринск. Не сказал даже, что разрешается вернуться. Это было изгнание, и он подтвердил, что оно бессрочное.
Он дал им свободу, но такую свободу, которую теперь боялись больше всего на свете. Его можно было понять. У него было много своих проблем. Всего один неурожай отделял Заринск от голода. Однажды сбросив балласт, он не хотел брать его обратно на борт.
Он был прав. И хотя уголь нужен не только для выработки электроэнергии, а еще для металлургии, синтеза пластмасс и прочей химии, все это даже не завтрашний день… Пройдут поколения, прежде чем Кузбасс станет нужен.
Данилов почувствовал, что почва уходит у него из-под ног.
Да, это дом, и он его не отпускал. Один раз Саша уже сбежал отсюда, но судьба опять вернула его на место.
В глубине души, несмотря на свой рационализм, Данилов стал лучше понимать восточный, традиционный взгляд на мироздание.
Да, больше не будет людей-атомов, которые в поисках лучшей жизни путешествуют из города в город, из страны в страну — где больше заплатят, где лучше накормят.
«Семья, род. Память предков. Кровь и почва. Мудрость веков».
Он всегда смеялся над апологетами этих посконных истин, а теперь видел, что в этом есть своя сермяжная правда. Хотя он, мечтавший о звездах, никогда не примет ее полностью. До тех пор, пока его не примет в себя эта пересеченная шрамами земля.
Ну и пусть. Пусть они там строят империю, а он проживет остаток дней на родной земле и с любимой женщиной. Даже если та просто принимает его как неизбежность.
Иногда он думал, уж не она ли помогла ему своей магией выжить во время его пути... Хотя нет. Даже если она была способна «корректировать» ход реальности, это слишком романтично, чтоб быть правдой. Жизнь вообще противоположна романтике.
Забавно. Окольными путями, по оврагам и буеракам, по трупам врагов и друзей, он все же пришел к тому самому Эльдорадо, о котором предавался мечтам в годы студенческой юности. Та тихая гавань, о которой он грезил: простое человеческое счастье: домик в деревне, любимая жена, дети, которых обязательно должно быть больше, чем один.