Черный день. Книги 1-8 (СИ)
— С устройством мира. А гадание - только одно из применений. Так вот, у европейцев мир — это белое или черное. В разных пропорциях. Китайская «И цзин» говорит, что белое станет черным, а черное - белым. Но индийская модель мне кажется более точной. Белое и есть черное. А черное — белое. Инь и ян переходят друг в друга каждую секунду на наших глазах, но на самом деле они есть одно. Дай мне свою руку, пожалуйста.
Костеря себя, что не предложил помощи сам, Данилов помог ей перейти по доске через вырытую коммунальщиками Бурлюка траншею.
Какое-то время они шли рядом и по ту сторону маленькой пропасти, рука об руку. В ушах у них были наушники от айпада — по одному у каждого.
Их встреча не могла быть случайной, подумал он. Незнакомая музыка, которая была у нее на карте памяти, успокаивала его, как гипноз.
- А ты лечишь наложением рук? — спросил он, когда плей-лист закончился. Он сам не заметил, как перешел на «ты». — Можешь исцелять душевные раны?
Они уже отошли далеко от центра, делая круг мимо агропромышленных предприятий Заринска. Деревья были одеты в желтую и оранжевую листву, а за ними прятались молокозавод, мясокомбинат, а чуть дальше - птицефабрики и свинофермы. Все они были заброшены. Сохранившееся поголовье животных Мазаев держал у себя под боком в поместье.
Данилов начал уставать, а Алиса даже не выказывала признаков утомления, как будто была двужильной.
- Нет, - покачала красивой головой она. — Бабка умела. Прапрабабка тоже. У нас дар передается через два поколения по женской линии. А я умею только делать людям больно. Я умею только раны наносить.
- Надо же. И в этом мы очень похожи.
Данилов чувствовал, что под внешним бархатом она сделана из стали или из какого-то другого металла, немного пластичного, но с абсолютной прочностью на разрыв.
«Из какой же страны чудес или ночных кошмаров ты явилась?»
Они были совсем близко к черте города. Где-то там за лесополосой лежал внешний мир с мертвыми континентами, странами и городами, из которых самым ближним был Барнаул.
- Скажи, а на тебя не давит некросфера? Неприкаянные духи умерших без погребения или что-то в этом роде? - спросил он, вспомнив свои сны и видения.
— Сам ты неприкаянный, - рассмеялась она, совсем как обычная девчонка, а никакая не ведьма. - Какая к черту «некросфера»? Это просто кости и пепел. Та субстанция, которая их скрепляла, призрак, живший внутри трупа, уже давно там, откуда даже самые плохие никого не потревожат. Египетская, тибетская и индийская "Книги мертвых" это гарантируют. А бояться надо живых.
— Нас, — проговорил Саша.
— Тебя? — переспросила девушка. — Нет же. Ты просто хомячок по сравнению с настоящими хищниками. И неважно, скольких людей ты убил. Бояться надо тех, кто делает это, не теряя сон.
Как же много она знает, подумал он. Хотя это скорее дар психолога, а не колдовство.
— А может, это не они умерли? — Александр сделал жест рукой, будто хотел обвести вокруг целого мира. — Вдруг это мы?.. Мы погибли в тот день двадцать третьего. В каком-нибудь крупном, но не глобальном катаклизме.
— Странный ход мыслей.
— А ты представь, что мы в аду. Или, по-твоему, это место похоже на рай?
Алиса улыбнулась, но не сказала ничего. Сделав полный кармический круг, они снова были в центре города. Перед ними высилось семиэтажное здание правления Сибагропрома, выгоревшее в результате пожара, устроенного кем-то в день капитуляции, и стоявшее брошенным и темным. Вредителей искали, но так и не нашли.
Его не собирались взрывать, но восстановление называлось делом далекого будущего. Даже отапливать такую громаду зимой было бы слишком накладно.
"Раньше оно рухнет само, - подумал Данилов, глядя на черные провалы окон и вспучившуюся облицовку. Даже крыша, и та провалилась. - Бог, если он есть, совсем не фраер, и его иконами в кабинете не обманешь".
Власть переехала в достаточно просторный особняк олигарха. Богданов оставил себе с Машей пять больших комнат в левом крыле третьего этажа, а остальное здание перепрофилировали для новых государственных органов. Эти этажи обставили тяжелой обкомовской мебелью, которую нашли на одном складе чуть пострадавшую от воды и снега. По мысли Богданова, офисная обстановка годится только для брифинга менеджеров по маркетингу, а такая - должна настраивать на нужный лад.
В первый же день они только и делали, что снимали, замазывали и счищали отовсюду эмблемные "шестеренки", чтоб не было ни одного напоминания о прошлом.
Данилов вспомнил речь Богданова, которую вчера корректировал в плане грамматики и стилистики. Все-таки он был еще и секретарем вождя. «Мы сокрушили власть бандитов и рабовладельцев. Больше никто и никогда не будет шестеренкой, никто не будет винтиком! Вначале нам будет трудно. Нам оставили в наследство только руины. Но мы построим новый мир, и новое царство свободного человека, где не будет место угнетению и стяжательству, начнется отсюда».
Он хотел в это верить.
— Скажи мне как человек, а не как психолог, - вдруг начал Данилов, хоть и подозревал, что это не те слова, которыми можно заинтересовать незнакомку. - Ты часто вспоминаешь о тех, кого потеряла двадцать третьего августа?
- Нет, - сказала она, с полминуты подумав. Сказать больше пока была не готова.
- И я нет, - кивнул Данилов. - У нас еще до войнушки с Мазевым был "Вечер памяти" в кинотеатре. Даже не знаю, чья идея. Мне сразу не понравилось… Я до сих пор не могу понять, зачем нужно было ворошить прошлое, рассказывать чужим людям про свои погибшие семьи.
— Наверно, для того, чтобы эти люди перестали быть чужими, — предположила девушка. - Но как психолог я бы не одобрила это.
— Да, пожалуй. Сплотить… — бесцветным тоном согласился Александр.
И опять понял, что получил штрафное очко, потому что Алисе пришлось самой задать наводящий вопрос:
— И что же такого произошло на этом вечере?
— Я понял, кто я на самом деле. Бездушная мразь.
И тут его будто прорвало.
— Они мне никогда не снились. Ни разу. Вообще, я могу по пальцам пересчитать, когда просто думал о них. Как будто у меня никогда не было ни семьи, ни дома, ни детства. Может, я родился прямо здесь, в этой долбаной пустыне и никогда не занимался ничем, кроме лазанья по катакомбам и истребления себя подобных, — он перевел дыхание. — Я скорблю… о, я чуть ни слезами заливаюсь… по торту со взбитыми сливками, по Интернету, холодильнику, полному еды. По ощущению стабильного будущего. Вот так.
Она не перебивала его. Ей, похоже, было знакомо такое состояние. В нем не было ничего индивидуального.
— Ты считаешь себя виноватым? — наконец нарушила она тишину.
— Наверно. Хотя бы в том, что не чувствую ни тени печали, когда вспоминаю. В том, что с каждым днем вспоминаю все реже. А еще в том, что вообще могу жить нормально.
«И даже лучше, чем раньше», — он не произнес этих слов. Данилов хотел дать ей понять, что именно ее присутствие делает мир лучше, чем до войны, но боялся спугнуть ее, как севшую на цветок бабочку.
"Расскажи ей про площадь. Как ты начал эту войну. И обрек всю планету на ядерный холокост. Интересно, ей встречались люди с синдромом Котара? Которые считают, что мир погиб из-за них".
— Да не парься ты… — ее рука коснулась его плеча, прервав и словесный, и внутренний монолог. — Ты видел, чтоб кто-нибудь ходил в трауре и все время причитал: «Горе нам, горе»?
Саша отрицательно мотнул головой. Хотя он встречал таких. Соврамши.
— Вот видишь, — продолжала она. — Человек не может вечно держаться за ушедшее… и ушедших. А если может, то он просто больной. Надо уметь забывать, — она выделила последнее слово интонацией, — и забивать. Вот и забей на все.
Это можно было принять за слова утешения. Но Саша догадывался, что гостья из Змеиногорска не станет сочувствовать. Она не собиралась бередить его раны пустыми словами утешения.
— Что касается мертвых, — тихо проговорила Алиса. — Думаешь, им надо, чтоб мы вечно их оплакивали? Сомневаюсь. Они хотят, чтобы мы нормально прожили наш срок. Он ведь такой короткий.