Черный день. Книги 1-8 (СИ)

— Да нет. Просто надоело заниматься ерундой. Двойной паек мне не помешает. И бабье царство достало.
Богданов понимающе усмехнулся:
— Это точно. Бабы хороши только на кухне и в койке. А насчет пайка — в точку. Ты, блин, ходячая реклама средств для похудения. Но все же подумай еще. В моей работе сейчас тоже героики мало… Раньше меня бы назвали headhunter. Ищу скрытые таланты, превращаю менеджеров в землекопов, плотников, сантехников… А что, самое им место. Но ты — это другой случай. Ты ведь ума палата. Тебе детей учить надо, а не гробить себя рентгенами.
— Да от меня пользы только траншеи копать. А эта интеллигентская туфта — гори она синим пламенем. Кому сейчас это нужно? А насчет моей подготовки — все это есть
— Да помню я о твоих похождениях, — отмахнулся Богданов. — Не зазнавайся. Тоже мне, гуру выживания. Но тогда ты выживал в экстремальных условиях, а теперь надо будет в них работать. Да еще в команде. Тут одной удачи и аффекта мало. Знаешь о такой штуке, когда хрупкая женщина может поднять автомобиль?
— Обижаете.
— Извини. Может, сравнение некорректное, но суть верна. Тебя еще нужно натаскать, а на это, извини, старик, уйдет время. Пока ты больше пользы принесешь на другом поприще.
Он поднялся, давая понять, что разговор закончен, но Данилов продолжал буравить его взглядом.
— Ну какого-растакого? — произнес Богданов, со стуком захлопывая папку. — Прицепился как банный лист. Ты мне еще взятку предложи. Все, ступай, надо подумать. Приходи послезавтра, с десяти до одиннадцати.
* * *
Ответ пришел раньше, чем Саша предполагал. На следующий день их бригаду отправили разбирать сгоревший дом.
Его напарником был Виктор Аракин, тот самый менеджер по продажам, с которым он сидел рядом за столом на празднике. Иногда, когда нечего было делать, они устраивали настоящие философские диспуты — и, что характерно, даже без водки.
Они таскали носилки, которые двое других гавриков наполняли всяким хламом.
— Ну как ты после вчерашнего? — спросил его Виктор.
— Нормально, — соврал Саша. Он надеялся, что его помятый вид и глаза в красных прожилках не слишком его выдают.
— А я с той телочкой время клево провел…
И пока они тащили груз к машине, мучил Александра рассказами о своих любовных победах. Данилов был уверен, что Виктор выдает желаемое за действительное.
— А что ты думаешь о том, что происходит с социумом? — неожиданно спросил Аракин.
— Ты о чем? — переспросил Саша, отирая пот со лба.
— Я про цивилизационный откат.
— Чего? А…
Данилову понадобилось долгих пять секунд, чтобы понять, что речь идет о культурном регрессе.
— Если это откат, то временный, — вздохнул он. — Греки и римляне держали рабов в ямах и обращались с ними не лучше чеченских сепаратистов. Но это не мешало им — римлянам и грекам — создавать шедевры искусства и права. А нам далеко до греков. У них было теплое море и оливковые рощи. А у нас это дерьмо. — Он пнул обломок кирпича. — Мы гунны и вандалы. Или готы. Когда-нибудь у нас будут свои Гоголи и свои Гегели. А пока — только Аттилы и Тамерланы. Тут должно смениться несколько поколений. Тогда все придет в норму.
— Ты не боишься, что к тому времени мы скатимся в каменный век?
— Да чушь это все. Луки, стрелы… Не будет этого. Книги-то сохранились, и открытые законы природы и знания о технологических процессах не забудутся, пока хоть один грамотный человек жив. Что-то уйдет, да. Данные, не имеющие практической ценности. Космология, квантовая физика… людям будет не до звезд и не до кварков. Но уж точно никто не разучится делать автомат Калашникова. А с гуманитарными науками вообще все просто, там ведь не нужны синхрофазотроны. Хватит листа бумаги и карандаша… или даже восковой дощечки и острой палочки.
— А ты не думал, что правы те, кто говорит, что прогресс зло? Может, он всегда заканчивается детским порно в Интернете и ядерной бомбой?
— Ну ты прям Жан-Жак Руссо, — фыркнул Саша, поудобнее перехватив носилки. — Сколько таких разговоров до войны в сети было. «Раньше жили правильно». Ага, особенно в городе Содоме и его городе-побратиме. Я никогда не поверю, что электричество делает людей бездушными ублюдками. Говоря так, человек как бы расписывается: «Я тупое быдло. Мне нельзя давать смотреть телевизор, нельзя манить красивыми вещами, деньгами, шлюхами, наркотиками». Да, жить честным человеком в патриархальном обществе, наверное, проще: меньше соблазнов, и людей держит кристаллической решеткой семья и община. Но тем ценнее оставаться таким в прогнившем пост­индустриальном дерьме эпохи начала конца. Да и не верю я, что члены традиционного общества не кидались радостно грешить, когда думали, что боги с Олимпа сами пьяны и не смотрят. Или когда внушали себе, что единственный бог хоть и строг, но все простит.
 
— А по-моему, личность должна поступать по-своему, не оглядываясь на толпу.
— Яркая личность, да? Да не смеши ты. Личность — это часть толпы. Промывание мозгов, внедрение в сознание нужных заказчику концептов действует на уровне сообществ, а не индивидов. Это стрельба по площадям, а не по целям. Как и реклама. По сути, это и есть реклама, только образа жизни. Ты думаешь, конкретная пятнадцатилетняя девчонка, посмотрев «Дом-2», обязательно становилась проституткой или содержанкой? Нет. Но если посмотрит миллион, каждая впитает немножко, и для кого-то это превысит критический порог. Скажем, для двадцати процентов. И это верно для любой пропаганды.
В этот момент до них долетел колокольный звон.
— «Иисус любит тебя», — усмехнулся Аракин. — Не понимаю, как можно быть христианином после Апокалипсиса. Оксюморон какой­то.
— А по-моему, замечательно, — возразил Саша. — Минимум соблазнов, максимум страданий. А вдруг Он нас так испытывает?
— Ты чего, на полном серьезе веришь в Бога?
— А как же, — ответил Саша. — В мире все сбалансировано. Если есть тень — должен быть и свет. Я верю в высший разум.
Было неясно, шутит он или нет. А может, просто издевается.
— Манихейство, — пробормотал Аракин.
Они поставили носилки и начали их разгружать.
— Что-то в этом духе, — согласился Саша. – Еще зороастрийцы до этого дошли.
— А по-моему, в мире нет никакого баланса, — задумчиво произнес бывший сейлс­менеджер. — Только хаос и пустота. Нам просто повезло, но это временно.
Разговор Саше уже порядком надоел. Что этот человек мог продавать клиентам, интересно? Гробы и венки?
— А я вот думаю: тот факт, что мы выжили, тянет на что­то большее, чем случайность, — упрямо гнул он свою линию.
Они снова подхватили носилки.
— Значит, ты фаталист? Нет, это все фигня, — не согласился Аракин. — Ничего не предопределено, кроме нашей смерти. Приведу простой пример. Я могу сейчас поцеловать вот эту девушку, а могу толкнуть. Это и есть свобода выбора. Ты же согласен, что каждый из этих вариантов повлечет за собой разные последствия?
Девушке в косынке медслужбы, похоже, не понравился такой пример, и она поспешила перейти на другую сторону улицы, подальше от этого неадекватного рабочего.
— Это иллюзия, — возразил Данилов. — Тебе будет казаться, что выбирал ты, а на самом деле твой поступок определяется тем, что было с тобой раньше. Это как киносценарий.
Ему надоело «троллить» собеседника, и он произнес, пристально глядя куда-то вдаль, на линию непривычно опрятных домов.
- Я верю в творца-демиурга. Он всесилен, но не всеблаг, и бесполезно взывать к его жалости. Но он может помочь в некоторых обстоятельствах. Но он не следит за каждым шагом. Для него это как игра, за которой иногда можно понаблюдать. Как террариум. Вот и все.
— Ладно, как говорил Шопенгауэр, если бы проблема свободы воли имела решение, философии незачем бы было существовать.
На этом они разговор прекратили.
Еще с первых дней Данилов отметил, что народ в целом работает охотно. Волынить, опершись на лопату, и устраивать перекуры по двадцать минут никто бы им не дал, но и открытого желания так сачковать он не замечал почти ни у кого. Работали не за страх, а за совесть — показного энтузиазма и фанатизма тоже не было, работали так, как любой нормальный человек работает, делая что­нибудь для себя — для своей квартиры, дома, садового участка. «Наверно так, — подумал Данилов, — создавали советскую индустриализацию — с огоньком, с душевным подъемом, которые лишь иногда дополнял наган товарища Ежова».