Черный день. Книги 1-8 (СИ)

Данилов добил ее лопатой­штыковкой и устроил себе настоящий пир. Теперь он мог честно говорить про охоту: «Я на этом деле собаку съел». Саша изжарил и съел большущий кусок того, что в прежней жизни сошло бы за вырезку, но вместо чувства насыщения испытал адские муки: желудок отвык от работы. Корм оказался не в коня. Он знал, что после долгого голодания нельзя сразу налегать на пищу, но не мог пересилить себя.
Скоро от собаки остались рожки да ножки. На костях был сварен «корейский» суп с картошкой, точнее, очистками. Данилов хлебал получившееся варево, чувствуя, как по всему телу разливается приятное тепло. Вкус, как ни странно, был неплохой — делал свое дело содержащийся в приправе глютамат натрия. С ним можно съесть хоть галошу. С тех пор ему удавалось лишь чуток заморить червячка белковой пищей. По примеру Бенедикта из «Кыси», он готов был ловить даже мышей и крыс в подполе, но их не было. Как и тараканы, все грызуны давно повывелись.
* * *
Он был совершенно один. На километры вокруг — мертвая снежная пустыня, занесенные снегом вымерзшие поселки, где, как ему казалось, не осталось ни души. И здесь после конца света он обрел то, чего не имел никогда, — покой. Вместе с опустошением пришло что­то еще, в чем ему сначала стыдно было себе признаваться. Чувство освобождения. Противоестественная легкость: когда знаешь, что некому о тебе плакать, сам перестаешь себя жалеть. В голове всплыли строки:
 
 
Для сердец, чья боль безмерна,
 
Этот край — целитель верный.
 
Здесь, в пустыне тьмы и хлада,
 
Здесь, о, здесь их Эльдорадо…
 
 
Раньше мысль, что после всего случившегося он сможет жить, казалась ему кощунственной. Но… «все проходит, и это пройдет». Такого равновесия в душе, как сейчас, он не чувствовал никогда. Всегда из-за чего-то беспокоился, обвинял себя. Какими же нелепыми казались ему его прежние годы… Зачем нужна «погоня за счастьем»? Он понимал это и раньше, но принял только теперь, когда, потеряв все, обрел свободу.
«Долгие страдания не бывают сильными, а сильные — долгими», — говорил какой­то мудрец. Только теперь Саша почувствовал, насколько верны эти слова. У любой бездны есть дно, ниже которого падать некуда. Можно лежать, а можно попытаться выкарабкаться.
Иногда ему снились сны, нечеткие, как театр теней. В основном перед ним проносились последние пять лет — годы учебы, работы, серые будни, не вызывавшие приятных воспоминаний. Те моменты жизни и люди, которые были ему дороги, никогда не снились. Правда, и кошмары обходили стороной. Он достиг равновесия — ни счастья, ни горя. Если верить буддистам, это и была свобода.
Он не просто надел на свои чувства броню, как тот Химейер на тот бульдозер. Это было глубже. Прежний хлюпик с его меланхолией и стишками уходил навсегда. Тот, кто появился ему на смену, разговаривал и думал прозой.
  
Глава 3. Жилище
 
Два человека бежали на лыжах через лесной массив. Сосны и лиственницы стояли стеной по обе стороны широкой тропинки. Только по равным промежуткам между деревьями можно было догадаться, что это не тайга, а лесопосадки, хоть и запущенные и заросшие. Где-то позади остался замерзший пруд, а еще дальше — вырезанный неделю назад поселок.
— Может, еще догоним? — перекрикивая свист ветра в ушах, прокричал один другому. Он был ниже своего спутника почти на голову. Вертлявый и шустрый, с глазами и лицом хорька.
Другой, длиннорукий и коротконогий, с мощной челюстью и сросшимися бровями, больше походил на гориллу. Оба были в лыжных куртках с капюшонами — у большого на рукаве пятно чужой крови — в валенках и ушанках, лица закрывали шарфы.
У каждого за спиной было ружье, но это не прибавляло им уверенности. Как они ни бодрились, подкалывая друг друга и травя анекдоты, а весело не было. За каждым деревом мерещилось то, чего лучше никогда не видеть. Даже сто сорок голодных головорезов пугали их меньше, чем это черное безмолвие.
 
— Вернемся? А чего скажем?
— Ну, типа — заблудились.
— «Заблудились», — передразнил второй. — Баран ты. Нас тогда первыми в списке поставят. Пусть себе идут. Ну его на х.., этого Бурого. Козел, сам же мне сказал: «Делайте с ней что хотите».
— Ну, ты и сделал, — в голосе маленького мелькнула издевка.
— А что мне, цветы ей дарить? — фыркнул здоровяк. — Два месяца без женского тепла.… Ну, не рассчитал силы. Сама виновата, дергаться не надо было. А этот мне говорит: «Будешь вместо нее». Не Ваня, а Маня. Сучий потрох… Нельзя возвращаться, бля. Пропажу-то заметили.
— Ну, мы­то самое лучшее утащили, — осклабился невысокий, но его улыбка быстро скисла.
Ветер налетал порывами. Просто Антарктида какая-то… Дорога пошла в гору, и оба уже порядком запыхались. Внезапно деревья расступились — они прошли посадки насквозь. Теперь от деревни, куда ушла банда, вырезавшая Рассвет, их отделяло почти десять километров. Достаточно, чтобы можно было перевести дух. Но они не останавливались, хоть и знали, что вряд ли их будут преследовать.
Они продолжали движение в том же темпе, пока не почувствовали, что валятся с ног. И очень вовремя из темноты выступил силуэт дома.
— Ты гляди… Это еще что?
— Изба лесника какого-нибудь, — пожал плечами большой. — Или лесоруба. Хрен его знает, я в городе вырос.
— «В лесу раздавался топор дровосека…» — хихикнул маленький.
— Точно, мля.
Они остановились у калитки, но продолжали то и дело озираться, хоть и понимали, что при всем желании никто не нашел бы их в ночи. Они слушали, но единственными звуками, которые они слышали, были завывания ветра.
Дом выглядел нежилым. Во дворе громоздились сугробы. Видно было, как крыши избы и дворовых построек просели под тяжестью снега.
Несмотря на это оба, не сговариваясь, взяли ружья на изготовку.
Дверь была заперта на навесной замок, но бык достал из рюкзака фомку и играючи, одним движением, вырвал его с мясом.
— Тебе бы медвежатником быть, — похвалил маленький.
— Не, я больше по лохматым сейфам спец, — пробубнил здоровый и потряс пятерней. Там, под рукавицей, были татуировки, которые могли сказать знающему человеку много. На левой: «ГУСИ» — «Где увижу, сразу изнасилую», на правой: «ЗОЛОТО» — «Запомни, однажды люди оставят тебя одну».
К насильникам на зоне отношение двоякое. С одной стороны, их вроде как не любят, а с другой — по-человечески все понимают.
В самом доме все было так же запущено, как и во дворе. Луч фонаря осветил старомодный стол, два стула, деревянную хлебницу, холодильник «Бирюса», пустую кровать со старым пружинным матрасом.
— Как жить будем? — спросил большой, когда они закончили осмотр. — Того, что мы у товарищей скрысили, на неделю хватит.
— В чем проблема? Давай вернемся.
— Да иди ты на хутор. Заладил. Давай лучше в город.
— Ты как хотишь, а я в Кузню не пойду. Ты видал этих, у них кожа как кожура с луковицы сходила. Мы им еще услугу оказали, что вальнули. Они без нас через месяц от лучевой бы загнулись.
— Или через полгода от рака.
Оба глумливо загоготали, смакуя игру слов.
— Нет, а если на полном серьезе, — отсмеявшись и посмурнев, произнес невысокий. — Вдруг поймаем че-нибудь? Ну не хочу я опять… — Его голос звучал почти умоляюще.
— Да что ты поймаешь, блин? — Его товарищ сплюнул. — Как хочешь, а я подыхать не собираюсь. Кончится же это. Может, маму свою найду. В Барнауле она у меня.
— Ага, сынуля. Да расслабься, маманю твою давно… — коротышка провел рукой по горлу, — такие же ханурики, как мы. А даже если жива… не обрадуется, встретив тебя, зуб даю.
Здоровяк ничего не сказал, окинув спутника злым взглядом.
— Вот доберемся до Алтая, найдем баб и нормальной жратвы, — мечтательно пробормотал он через пару минут.