Игра с нулевой суммой (СИ)

Его собственные вещи были куда грязней Бенькиных, но Алёхе всё-таки пришлось влезть в них. Надо будет их почистить тоже – он чистюлей не был никогда, но надевать на себя воняющие лошадью и вымазанные в грязи тряпки было физически неприятно. Постирать бы их, но как и где? Самостоятельно Алёха делать это не умел, а прачечных здесь нет наверняка. Не говоря уже о стиральных машинках.
Справившись с последними завязками – у них же есть пуговицы, думал Алёха, почему, ну почему его штаны держатся на шнурках? Ку! Дифференциация по штанам – только в этот раз не по цвету! – он собрал Бенькины тряпки и пошёл было искать хозяев, но уже на пороге Бенька его окликнул и остановил требованием:
– Ты забыл горшок.
– Чего? – переспросил Алёха, обернувшись и непонимающе моргая.
– Мой горшок, – Бенька брезгливо поморщился. – Его надо вылить.
– Какой горшок? – озадаченно спросил Алёха.
– Ночной, – Бенька смотрел на него раздражённо и почти обиженно. Было похоже, что он действительно обиделся, потому что ехидно спросил, явно не сдержавшись: – Почему я должен говорить тебе об этом? Это-то ты должен знать!
Ну да. Логично: если Алёха ухаживал за отцом… ну вот – теперь он забыл имя своего хозяина. Отлично, хотя – какая теперь разница? В общем, если он ухаживал за стариком, то, действительно, такое должен знать. И вроде бы ведь не было ничего такого в Бенькином требовании, но Алёхе стало так противно! Хотя он ведь тому, другому Беньке, своему, и памперсы менял. Но то брат. А то… вот поди ж ты.
– Угу, – буркнул Алёха, оглядевшись в поисках горшка. Бенька с тяжёлым вздохом ткнул пальцем куда-то под кровать, и Алёха, наклонившись и прочувствовав все тело до последней мышцы, извлёк довольно большую ночную вазу, расписанную весёленькими красными цветочками. Судя по весу – полную. Спасибо хоть, что с крышкой.
На сей раз он всё-таки ушёл – и внезапным испытанием для него стала лестница, спуститься по которой оказалось пыткой. Кажется, идти вчера наверх было не в пример удобней… а ведь ещё надо было не растерять Бенькино барахло и не расплескать нужник в цветочек.
Пока Алёха, стеная и едва не плача, враскоряку медленно сползал по лестнице, балансируя при этом горшком, то с некоторым содроганием понял, что тоже хочет в туалет. Надо… надо будет посмотреть заранее, есть ли там бумага. Ну а если нет? Что он делать будет? Больше тряпок у него в карманах нет, а тут с голой задницей не выскочишь – люди же вокруг. Наверное.
Интересно, а чем Бенька подтирался?..
Хозяйка – Яранга… нет, не так… стоп, как её зовут? Там надо как-то буквы переставить. Не Яранга, а… Янгара, точно. Как река, только через «я» – обнаружилась в кухне, где пахло какой-то едой. Просьбе выдать щётку она ничуть не удивилась и немедленно снабдила Алёху требуемым, но он всё же счёл нужным объяснить:
– Мы вместе с лошадью все вещи потеряли.
– Понятное дело, – кивнула она. – Что делать будете?
– Нам ехать надо, – расплывчато ответил Алёха.
– Куда? – тут же спросила она, и он растерянно сморгнул. Может, и не стоит прямо спрашивать насчёт этой обители?
– У вас тут туалет есть? – глупо спросил он.
Янгара покосилась на ночную вазу в его руке и рассмеялась:
– Нет, конечно, мы же святые! Вон туда, – она подошла к окну и сделала округлый жест, словно огибая некое препятствие. – Найдёшь там. И смотри – там лопухи вокруг, конечно, но среди них есть и бешеные. Не перепутай.
Лопухи – это было здорово! Вот она какая, значит, местная бумага… ну, во всяком случае, лучше, чем ничего. Но вот что значит «бешеные»?
– А они какие? – осторожно спросил он, и Янгара изумлённо на него уставилась:
– Не знаешь?!
– Я ведь головой ударился, – выдал Алёха привычное уже объяснение. И добавил: – И стал ей скорбен.
– На оборот смотри, – с тяжёлым вздохом ответила Янгара. – Бешеные – с красными прожилками. Но это взрослые, – добавил она. – Маленькие не трогай лучше. У бешеных неровный край, но… – она махнула рукой.
Алёха не обиделся. Наверное, и вправду он должен был казаться ей придурком. Ну и пожалуйста – не страшно. Главное, чтобы не подозрительным. Какая ему разница, что она про него думает?
 
Лопухи он выбирал самые крупные. Отличались они и вправду лишь прожилками – а так, сверху, и вообще никакой разницы. Нарвав самых зелёных, какие смог найти, он на всякий случай сперва проверил их на руке – пусть лучше её жгут, чем задницу. Но ничего с его рукой не случилось, и Алёха, оставив Бенькины вещи вкупе со своей курткой на лопухах, закрылся наконец в деревянной будочке.
Закончив все свои дела, он вылил горшок, постоял, подумал, обтёр его лопухами – хотя надо было бы его помыть, конечно, да где взять воды? Пришел к печальному выводу, что делать этого не хотел, но, видимо, какие-то инструкции ему в мозг подгрузили помимо воли. Вот он уже и…
«А я еще в “Макдак” не хотел...»
Потом долго чистил вещи – сначала свою куртку, затем штаны, и только после этого принялся за Бенькины одёжки. И от нечего делать разглядывал окрестности. Алёха деревню не любил: к счастью, мать не страдала всем этим садово-огородным кошмаром, да и денег на покупку дачи у них никогда не водилось, так что Алёха за всю жизнь был в деревне – у друзей – считанное количество раз. И на огороде, естественно, не горбатился.
Грядок здесь было, что называется, до горизонта, и росли на них какие-то зелёные кустики с белыми цветочками. Тоска какая…
А вот слева, дальше от дома, было что-то изумительно странное. Такое, что сначала Алёха списал эту странность на обман зрения или сбой в системе собственных глюков, но потом понял – нет, взаправду, и решил пойти посмотреть.
Сперва – от сортира – ему показалось, что на крайних грядках иллюминация. Или блики какие-то, как на стенах диско-клуба. И только совсем вблизи он рассмотрел, что это не блики и даже не глюки, а самые обычные розы, только мелкие и на кустах, а то, что он принял за светомузыку – лепестки.
Розы меняли цвет, как говорится, в прямом эфире, поворачиваясь к свету и распуская бутоны. Казалось, что они ищут более комфортное для себя положение и окраску, потому что они замирали и переставали изменять цвет, как только их все устраивало, а бледные лепестки – синие, розовые, оранжевые, красные или зелёные – наливались яркостью и контрастом, как пропущенные через фильтр, и становились почти неестественными.
Этих роз было грядки две, и, возможно, они были съедобными, но Алёха, помня о кролах, тестировать не рискнул, к тому же его с нетерпением ждал голый голодный пацан.
Когда Алёха вернулся наконец к Беньке, тот встретил его возмущённым воплем:
– Где тебя носило?
– Одевайся давай, – буркнул Алёха. Настроение у него было препаршивое: тело ныло, хотелось есть и пить и категорически не хотелось идти куда-то.
А ещё он, как выяснилось, позабыл горшок у туалета. Вот нечего было таращиться по сторонам!
А главное – он так ведь и не вымыл руки! Да, он их, конечно же, сто раз вытер лопухами, и травой, и ещё какими-то листочками, но всё это даже рядом не стояло с обычным туалетным мылом.
– Ты всегда такой медлительный? – недовольно спросил Бенька, садясь на край кровати и вытягивая ноги.
– Всегда, – хмуро ответил Алёха. «А куда мне было спешить?» – про себя добавил он.
Напялить на Беньку чулки оказалось крайней непростой задачей – куда более сложной, чем снять их. Они почти не тянулись – не то что трикотажные колготки или же носки. Нет, они были сделаны из плотного материала вроде шерсти или хлопка, Алёха в таком не разбирался, и лезли на ногу с большим трудом. И если с первым чулком Алёха справился довольно быстро, то второй у него с самого начала перекрутился, и на полдороги пришлось его снимать и надевать ещё раз. Бенька злился, у Алёхи отваливалась спина и болели руки, а ведь ему пришлось ещё привязывать дурацкие чулки к трусам. Какой идиот вообще придумал эдакую конструкцию? И главное, зачем? Чем им тут штаны не угодили? Шнурков было много, они были тонкими, и Алёха проклял всё и всех: портного, моду, Беньку, и особенно себя и свою дурацкую судьбу.