Мир Дому. Трилогия (СИ)
Доклады начинаются, как ни странно, с Гадюки – бабы и их гормоны порой творят чудеса. Вот прямо хочет она выступить первой и хоть ты усрись. Ладно, дамы вперед – Комбриг подзывает ее, заслушивает и удовлетворенно кивает седой головой. И после Гади остальные уже валяют как по писаному.
Доклады длятся недолго – и после этого Комбриг минут по пять проговаривает каждому его роль. Нас сорок человек, и времени это занимает три часа с небольшим. Впрочем, на недостаток времени мы сегодня не жалуемся – вся эта ночь наша.
Беседы проходят очень тихо – так тихо, что мы, сидящие в другой части этой небольшой, в общем‑то, комнаты, слышим только шуршание шепота. И ответные инструкции Комбрига слышит только тот, кто получает их. И как‑то сама собой наступает эта самая тишина, когда все хотят расслышать слова, обращенные командиром каждому члену нашего кружка заговорщиков. Тишина. И в этой тишине я вдруг начинаю слышать Гексагон. Тюрьму, ставшую страшным, но своим домом. Домом, где все ясно, понятно и не возникает вопросов о будущем.
Никогда не думал о том, как он звучит в ночи. Ночь для нас понятие очень относительное – время сна, Норы и темных дел. Но в эту самую ночь Гексагон на самом деле звучит своим собственным голосом, неперебиваемым ничем и никем. И, оказывается, мне хорошо знаком этот голос.
Гексагон не останавливается ни на минуту. Ночь – тоже время бодрствующих смен в цехах. И Гексагон звучит именно их голосами. Тяжелыми ударами Ремцеха и Приемных Доков, громко шелестящими лентами Конвейера, постоянными вздохами вентиляции, прогоняющей застоявшийся воздух, отдаленно ухающим прессом, шипящей дуговой сваркой, визжащими пилами, гудящими сервоприводами контроллеров и бухающими ботинками кадавров, идущих в патруле по коридорам и галереям, шуршащими уборочными машинами. Здесь, в Медчасти, я не слышу всего этого – но хорошо представляю звуки. Гексагон живет обычной жизнью – и эти звуки вплетаются в тысячеголосый храп, скоро должный прерваться воплями, криками, грохотом выстрелов, лязгом стали о сталь и хрипом умирающих. Спи, Гексагон, смотри свои последние сны, работай последние смены.
Скоро тебя разбудят огнем.
Доклады окончены. Теперь вторая часть программы. Экскурсия. Даже я не знаю, куда нам предстоит идти. Даже Док. Он сидит здесь же – и вопросительно смотрит на Комбрига.
– Прежде чем мы начнем, я хочу показать вам кое‑что, – говорит Комбриг. Он снова стоит в кругу, в центре комнаты – и мы молча, внимательно, слушаем его. – То, что я покажу – дополнительный стимул для вашей мотивации. Вашей – и ваших людей. Под утро вы разойдетесь по своим отрядам и расскажете то, что увидели. Постарайтесь сдержать ваших номеров – особенно тех, кто непосредственно задействован в операции. Это будет нелегко – но вы должны сделать это любыми способами. Успокаивайте. Уговаривайте. Убеждайте. Говорите, что наше время настанет уже совсем скоро. Через сутки мы начнем.
– Ты уверен? – спрашивает вдруг Док – и я вижу, что он догадался, куда собирается вести нас Комбриг. – Уверен, что они сумеют сдержать крысюков?
– У них нет выхода.
– Фабрика?
Комбриг кивает, и Док странно дергается лицом и бледнеет.
– Ну… тебе виднее.
– Перед финальным актом нашей драмы нужна точка катарсиса, – усмехается Комбриг. – И ты знаешь, что это Фабрика. Идем.
Док поворачивается к нам.
– Значит так, мужчины… и женщины. На дворе ночь, возле Фабрики работают разные системы, и смотреть на всю херню мы будем через решетки вентиляции. Ведем себя тихо, без выкриков с мест, проклятий и прочих проявлений организма. Без проявлений – и без выделений. Предупреждаю особо: если кто нажрался вдогон к ужину – предлагаю два пальца в рот и шагом марш вон в то ведро. Я вам честно говорю – легче будет.
Желающих «вон в то ведро» нет. Но мы переглядываемся и видим, что каждому из нас даже не то чтобы интересно – а как то‑уже даже жутковато‑таинственно. Куда поведут нас наши вожди и какую истину покажут?
Идем мы недолго – наша цель тут же, в Центральном модуле, и потому путешествие не затягивается. Затруднено оно лишь потому, что приходится вести узкими кишками четыре десятка народу. И постоянно следить, чтоб никто не отстал и не затерялся. Наконец, мы на месте. Мы стоим в узкой каверне, спрятанной между стенами Гексагона и уходящей дальше форменной крысиной тропой, где по одному едва протиснешься. Помещение небольшое – но сорок человек вполне вмещаются.
– Дальше идем по десять человек, больше там не поместится, – говорит Комбриг. – И это нихрена не развлекательная экскурсия. Я остаюсь – я просто не протиснусь в скафандре. Док с вами. Если кому‑то станет хреново – тащите его как хотите.
Док морщится в ответ на это предложение, но деваться ему некуда, и мы – я, Смола, Технолог, Желтый, Пан, Шашлык, Гадюка, Красный, Дрозд и Сивый – ныряем в узкую каверну потерны.
– Щупайте стены, – говорит впереди Док. – Когда начнут теплеть, а потом запахнет мясом – значит, пришли.
Мы идем в темной кишке, слыша только друг друга. Бетонные коридоры холодят тела и души, здесь, оставшись в темноте, мысли принимают какой‑то другой оборот. И мне вдруг хочется просто выбраться отсюда, уйти в Медотсек, ставший за эти дни уже почти родным, и лечь на свою мягкую теплую койку. Впрочем, я гоню эти мысли. До покоя ли сейчас? Да и теплая постель теперь только через революцию…
– Тихо всем! – шипит впереди Док. – Ни шороха!
Света становится больше – он течет внутрь через решетки в половину человеческого роста. Мы выходим в огромные короба вентиляции, под потолком Фабрики – сквозь решетку снизу смутно виднеется ползущая лента конвейера и четкие движения автоматизированных станков и агрегатов. И… почему‑то густо воняет мясом. Точно, именно мясом. Откуда? Что за херня?!..
Док останавливается у третьего окошка‑решетки, прижимает к лицу какую‑то тряпку и кивает, приглашая нас. Я подхожу ближе. И вовремя.
Лента конвейера ползет прямо перед глазами. Чуть дальше она загибается под косым углом и в ход вступает механика Фабрики. А перемещаемый ею материал сейчас медленно ползет над прорезиненной лентой, регулярно ошпариваемой густым паром из подведенных рукавов‑брандспойтов. Материал висит, закрепленный на двух крюках, прочно прихвативших его за подмышки. Материал – крысюки. Их лиц не видно, заметны только болтающиеся сморщенные яйца и совсем крохотный стручок над ними, тощие волосатые ноги и желтые длинные ногти.
– Бля‑я‑я… – едва открывая рот, шепчет рядом Гадюка, – что за херня?!..
Поворот – и труп, покачиваясь, разворачивается и уплывает дальше. А из дырки, откуда выныривает лента конвейера, показывается следующий. Только уже без стрючка.
– Это Белка! – хрипло говорит Гадюка. – Она вчера умерла. Дура, сама аборт сделала – и кровью истекла.
– Идем дальше, – шепчет Док.
Мы осторожно ползем под потолком вслед Белке. Движемся к плавному изгибу конвейера. Уже слышатся влажные звуки, сочные вязкие удары о твердое, звонкие звуки острой стали, задевающей кости, – и я начинаю понимать, для чего Гексагону нужна Фабрика. Начинаю понимать – но все еще отказываюсь верить…
– Белку утром забрали из морга, – тихо говорит Док. – Анализы были готовы несколько часов назад, никаких инфекций и передающихся патологий, и никакого вскрытия, незачем. А тот, – он показывает на проплывающее мимо тело, – с Морильни. Отбраковали с компоста. Если номер болен каким‑либо инфекционным заболеванием – его не кидают на компост сразу. Сначала он проходит более тщательную обработку. Да вы смотрите, смотрите. Впитывайте.
И мы впитываем. Белка покачивается, входя в поворот, лента чуть притормаживает, сбоку мягко выезжают по две клешни и впиваются в мертвое тело. Труп останавливается – останавливаемся и мы.
Навстречу Белке разворачиваются два проворно снующих агрегата, напоминающих руки, отрастившие длинные гибкие пальцы. Каждый украшен какой‑то движущейся деталью – но внимание привлекают только сверкающие циркулярные диски, торчащие тут же, острющие даже на вид ножи и хищно загнутые когти.