Мир Дому. Трилогия (СИ)
Момент довольно острый – но камеры не просматривают щель между платформами, и значит все должно пройти шито‑крыто. Опасаться стоит только двухтонников – пацаны из Ремонтного и Электроцеха говорят, что у этих кроме обычных камер стоят какие‑то лазерные хреновины, которые могут заглядывать за угол. Я слабо представляю себе, как это возможно – ну да и хер с ним. Двухтонники никогда не сторожат нас – только КШР‑400 и, реже, КШР‑500. Мы не знаем, почему. Может, для устрашения? Лицезреть вытянутые книзу черепа с черными провалами глазниц – так себе удовольствие.
Шмон окончен, и Желтый с Паном, приняв независимый вид, начинают отползать ближе к работягам. Несушки, выбравшись из прохода, немедленно должны затесаться в общую кучу. Работать они, конечно, уже не будут, ведь от излишне энергичных движений может отлепиться скотч – но работа от них и не требуется. Достаточно только делать вид. Да и день уже к концу, пара часов – и на ужин.
Номера гуськом выбираются из прохода. Их даже не четверо, а пятеро. Я придирчиво ощупываю каждого глазами и удовлетворенно хмыкаю. Что‑то где‑то у них заныкано, но что и где – хрен поймешь. Обычные серые мешковатые фигуры, каких тысячи в Гексагоне. Делая вид, что проверяют прочность груза, укрепленного на платформе, они начинают смещаться к основной массе. Ближайший капо, мазнув по ним равнодушным взглядом, отворачивается, и я облегченно вздыхаю. Кажись, пронесло.
Рано. Замыкающий вдруг запинается… и из широкой штанины на бетонный пол выпадает жестянка со шприцом. Она катится по бетону, и в грохоте работающего Дока ее вроде бы не должно быть слышно… но я слышу этот звук так, будто вокруг стоит гробовая тишина. Ах ты ж гребаная срань, долбить тя в гланды!..
Я оглядываюсь – контроллер, истуканом торчавший возле стены, уже повернул свою башку и смотрит на работяг. Все пятеро в ужасе – в эти мгновения я вижу, как мелко дрожит челюсть у первого, как сжался второй и как растерянно, с безумной надеждой в глазах, смотрит на машину четвертый… Да только толстый болт на воротник. Пулеметы идут вверх и влево, контроллер доворачивается верхней частью корпуса – и стволы замирают, уперевшись в серые фигуры. Номера торчат отдельно, они еще не успели дойти до основной массы и затеряться в ней, между ними и машиной никого – и это отличная цель. Они словно стоят у расстрельной стенки... Длинная очередь – и механизм, развернувшись в исходную, замирает. Дело сделано, наказание приведено в исполнение, и на сером бетоне остается только пять трупов.
– Убрать тела! – истошно орет ближайший бригадир. Кажется, он и сам испуган, ведь за НПНД могут пострадать и капо – но пытается скрыть свой испуг криком. – Быстрее! Смола, гандон, это твои ублюдки! Тащи их на компост! О нарушении будет доложено капо‑два! Ур‑р‑роды!..
Конечно. Доложено будет непременно. Ведь это НПНД, «невозвратные потери при нарушении дисциплины» – и оно еще аукнется нам в конце декады. Теперь Нора под угрозой – и я чувствую, как рот мой злобно кривится сам собой. Нора – единственное, что дает мне силы жить в этом говне! И лишиться очередного похода – это все равно, что отобрать бутылку с водой у изнывающего от жажды в пустыне! Гребаный ублюдок! Не мог приклеить жестянку надежнее! Ведь это же просто, достаточно обмотать ногу в пять‑шесть слоев!
Мы продолжаем работать – но настроение уже ни в дугу. Второй раз пытаться надергать аптек – болт на воротник. Да и номера будут действовать уже не так дерзко и уверенно. Мало кому хочется на компост – жизнь вопит в нас, цепляется за любую соломинку, несмотря на окружающую мерзость, мы все равно хотим жить. Док говорит, что человек по своим возможностям приспосабливаться далеко опережает даже крысу. И даже будучи загнанным в каменный мешок и загнобленным донельзя – он все равно барахтается в надежде пожить хотя бы еще одну минуту. Удивительно…
Но как же быть с Норой?.. Я, посматривая за номерами, понемногу смещаюсь к Смоле.
– Что с Норой, брат? На этой декаде шняга?
Главбугор кривится.
– Решим. Надо посмотреть нычку, что там есть… Если что – подмажем капо. Нужно что‑то ценное.
Я киваю. Что‑то ценное – или взятое на себя обязательство исполнить услугу. Капо‑два, конечно, может завернуть… но разве у нас есть выход? Нам, всем четверым, обязательно нужно выпустить пар. Пахать две декады подряд… за всю мою жизнь такое было всего раза три – и я сохранил о тех случаях самые поганые воспоминания. Вторая декада тащится словно гребаная черепаха – и все время она ползет по говну. Нет уж. Подмазать капо – вариант. Потрошить схрон и дать на волосатую лапу что‑то ценное, чтобы капо милостиво согласился закрыть глаза.
Я размышляю об этом все оставшееся время. И все то время, что мы, построившись, тащимся на ужин. О пятерых мертвых крысюках никто из нас уже не вспоминает: Гексагон – бесчувственная глыба серого бетона, и такие же бесчувственные внутри него живем мы. Такова наша жизнь. Но Док говорит, что в этом она не сильно отличается от той жизни, что была раньше. Пятеро мертвых крыс – мелочи жизни. К тому же следующую декаду в отряд наверняка дадут новых.
Глава 3. Лис. 51 день до
Нет ничего хуже чистки стоков. Нет ничего прекраснее чистки стоков. Отвратно тут одно – жуткая всепобеждающая вонь и опасность окунуться. Номер с погонялом Висельник – свидетель тому. Но даже и здесь есть свои плюсы…
Я и десяток номеров сегодня работаем в стоке. Бетонная труба с глубоким желобом, куда стекается все дерьмо нашего модуля. Дальше оно идет на фильтрацию, на первичную сушку и переработку, на компост или в общую систему водоснабжения – и нужно очень тщательно следить, чтобы среди этой булькающей и немилосердно воняющей жижи, лениво текущей под уклон и через грубое сито уходящей в коллектор, не попался твердый предмет. Может пострадать грубое сито, вслед за ним мелкое – а там и до сепаратора или даже насосов недалеко.
Здесь тускло и сыро. Здесь мутные капли и потеки сизой дряни на стенах. Эти же капли и на потолке – покинув людские организмы, все еще теплые ручейки сливаются в поток, который течет по широкому желобу и парит. Интенсивно испаряясь, жидкость конденсируется уже на стенах и потолке. Но даже проходя этот цикл, она не меняет своего цвета – это все та же серая мутная жижа, режущая запахом аммиака. Мерзкого тошнотворного говна.
Мои номера, упакованные в старые ОЗК, стоят в две линии по три человека. В руках – сети, багры и сачки на длинной рукояти. Словно последний заслон на пути разрушительных твердых предметов. Они шарят по желобу баграми, пытаясь не упустить; я же сижу на бетонном поребрике сбоку, где обычно складируют инструмент. На мне повязка из ваты, переложенная марлей и замотанная поверх бинтом; на мне намордник респиратора и плотно прилегающие к лицу очки – но все равно запах лезет даже сквозь эту защиту, выжимая слезы из глаз. Здесь работают короткие смены, по три часа – и этой трешки хватает надолго. Это наша вторая трешка – и совсем скоро будет смена.
Люди часто прячут свои ценности в самых отвратительных местах собственного тела. Иногда они забывают о содержимом естественных карманов. Люди присаживаются на очко и теряют вещи – но еще чаще люди заметают следы, спуская их в сортир. И потому мои рыбаки гребут желто‑бурую жижу, внимательно вглядываясь. Мы отмоем. Нам пригодится. А я сижу на бетонке и смотрю на улов, уже отмытый у ближайшего крана одним из моих багорщиков. Здесь нет капо – черножопые ублюдки брезгуют лезть в эту клоаку; здесь нет и следящих камер. И я любуюсь находками совершенно свободно.
Во‑первых, это отличный складной нож. Какой‑то умелец – скорее всего из Оружейного или Ремцеха – сделал его из куска брони, изуродованной после Джунглей. Вот этот след, отливающий свинцом – может, даже и рикошет от пули… Умелец выправил его, вытянул, сделал тоньше, придал отличную заточку по всей нижней стороне и даже потрудился над серрейтором верхней. Из остатков металла, шпилек и гаек он сделал рукоятку, прячущую в себе эту наваху. А еще наш умелец – хренов эстет. Другой бы намутил рукоятку из кусков пластика, соединив вместе намертво клеем и покрыв лаком – но мой оружейник не из таких, он пошел дальше, сотворив маленькое чудо. Три вида проволоки – серо‑стальная, желто‑рыже‑золотистая и иссиня‑черная. И это, черт его дери, красиво. Отличный нож, и мне жаль, что его придется отправить в общак.