Мир Дому. Трилогия (СИ)

Он чувствовал, как сознание плывет под натиском вскипающей ярости. Разум отступал, прячась за инстинкты – темные, древние, вопреки вбитым установкам о спокойствии в бою, они лезли из глубины на свет. И разум не спешил загонять их обратно – словно понимал, что только так, только бурлящим бешенством можно спастись от безумия, что творилось на поле. Положить несколько сотен, вырезать племя убогих уродов, превратить человеческие тела в окровавленный фарш из парящего на холоде мяса и сизой требухи… Не всякий мясник смог бы выдержать этот бой. Да и не бой это был. Бойня.
Густо пошли трассеры, через один. Не дожидаясь пока боезапас уйдет весь – оставить патрон в патроннике, чтоб не дергать затвор, не терять целую секунду! – Серега вдавил пальцем кнопку сброса, подхватил выпавшие барабаны, сопровождая на землю, обратным движением дернул из подсумка на поясе магазин. Четкий щелчок запора – и снова огонь, теперь уже одиночками. Добить последних.
Дикари закончились так же, как и сорвались в атаку – разом. Свалив коротышку, вспомнившего вдруг об автомате в руках и сумевшего выдавить жалкую очередь, Сотников оторвался от прицела. Вопли ярости смолкли – а вместе с ними уходила и его собственная злость. На смену пришли другие звуки… Дрожащей рукой он напялил УПЗО. Бетон цеха белел, щедро политый кровью и заваленный телами – сплошь, все пространство, начиная от дальних станков. Многие еще шевелились, дергались, сведенные судорогой, пытались ползти, давились кровью и рвотой, хрипели, стонали, взвизгивали – тонко, по‑звериному. Тепловизор давал только общее изображение, конфигурацию тела как серой кляксы, и отличить женщину от мужчины было невозможно – но в общей пузырящейся какофонии звуков Серега различал и их. Он слышал сейчас всё это мертвое поле, активные наушники старательно собирали звуки в один ком – ком боли, ужаса, смерти – и услужливо пихали в мозг. И запах. Запах в цеху стоял непередаваемый. Воняло пороховой гарью. Воняло кровью. Густо воняло вскрытым кишечником, парящими на холоде потрохами. И Серега, почувствовав в желудке твердый плотный шар, торопясь, рванул с головы шлем…
Минуты через две, проблевавшись горячим желудочным соком, он, опираясь на колонну пресса, поднялся на ноги. В голове было пусто – и он был благодарен за эту пустоту. Где‑то там, на периферии, он понимал, что осознание содеянного придет позже, навалится шипастым монстром, терзающим душу… Но пока – не время. Пока нужнее пустота…
Сплюнув остатки горькой мерзкой желчи, разъедающей рот, Серега нахлобучил шлем. Нужно продолжать. Не растекаться дерьмом по бетону. И он, командир, – именно он обязан снова собрать обойму в кулак.
– Внимание, обойма… Потери… – стараясь не смотреть больше на тела, прохрипел он. – Потери есть? Посчитаться по отделениям. Комоды – доклад. Погрузочная группа, что у вас?
– Терпимо… – после долгой паузы ответил Дровосек. Он по‑прежнему торчал у кучи – Серега видел его в бойницу пресса – только уже не держал щит, а сидел нелепо скособочившись, опершись мощным наплечником в кучу барахла. – К‑к‑командир… это что… мы чего сотворили, а?..
– Что должны! – заорал, срываясь, Сотников. – То, что, сука, были должны! Подъем! Подъем, обойма! Собрались! Яйца в кулак! Доложить по людям! Грузимся! И валим отсюда!
Командирский рев подхлестнул бойцов. Серега редко повышал голос, обычно ребят воспитывал Злодей… Но если обойма слышала рык командира – значит дело серьезное, в миллиметре от звиздюлей. Начинай шустрить в указанном направлении.
Зашевелились.
Угроз уже не наблюдалось, в тепляке противоположный край цеха чернел пустотой – и Серега загнал в погрузочную команду максимум людей. Снял с позиций и Немого с Хенкелем, и снайперов, и Гришку с отделением. Подключил всех, кого только можно – нестерпимо хотелось быстрее закончить и уйти. Это желание, судя по скорости погрузки, было не только у него – пацаны работали быстро, споро. Молчали. И это угрюмое молчание тоже было понятно – результат, как оно часто бывает, превзошел ожидания. Надеялись ведь малой кровью взять…
 
В охранении оставил только офицерский состав – он сам, Злодей и Букаш: обозревать заваленное трупами пространство цеха, вглядываясь в шевелящиеся кое‑где тела, высматривая наличие угроз. Как там согласно Устава? «Офицер, являясь лицом начальствующим, по отношению к подчинённому обязан быть примером… » И так далее, по тексту. А это в том числе значит – более трудные задачи на себя забирать. И разве легко это – видеть тех, кого ты сам только что положил? Несколько сотен…
Гришка, появившись в цеху, постоял немного, глядя на мертвое поле – и, ни сказав ни слова, отошел к куче. И это его молчание неожиданно дало странный эффект – Серега разозлился. Взбесился до красных пятен перед глазами. Он сидел на своем месте, за гидравлическим прессом, шаря глазами по остывающим телам… и не видел их. В голове стремительным потоком летели мысли. Ишь, бля, моралист хулев… Осуждать всегда легко. А ты попробуй, прими ответственность. Попробуй, отдай его, этот проклятый приказ, когда выбора нет. И даже не о том разговор, что без матчасти обойме вскоре подохнуть корячится, не в том дело, что по отношению к дикарям они как волки к овцам… «ты виноват уж тем, что хочется мне кушать…»[70] Не ты – а твоя община на одном конце палки. А на другом – племя убогих аборигенов, ни в чем перед тобой не виноватых. Но есть приказ. Ясный, четкий, не имеющий двойного толкования – только вперед. Любыми способами. А вперед можно только через бойню. Проклятая палка… Проклятые концы… Проклятый выбор… А этот… Серега с ненавистью кинул взгляд на товарища, который торчал столбом у кучи – вся длинная Гришкина фигура сейчас казалась ему выражением молчаливого укора и даже презрения. «Я же говорил…»
И эта злость подействовала самым странным образом – он вдруг почувствовал, как где‑то в глубине, на самом дне темного колодца, который люди называют душой, проклюнулось и начало расти чувство угрюмой уверенности. Уверенности, что его решение правильно. Да он и раньше понимал… Но лишь умом. Сердцем – нет. Словно метался, разрываясь между долгом и милосердием… И злость подтолкнула вперед, помогла сердцу принять то, чего оно принимать не хотело. Злость – и мысль о Доме. Да, это выбор достался именно тебе. И ты смог. Смог решить, смог сломать себя и отдать приказ, чтоб спасти свою общину.
Снова стащив шлем, Серега утер горящее лицо. Пожар в груди постепенно унимался, злость уходила, и теперь ему было даже жаль товарища. Он – сумел. Пусть не разом, пусть мысли о случившемся еще помучают – но это будут уже остатки, клочки. Но сможет ли Гришка? Или так и будет считать, что они, прикрываясь словами о долге, совершили зло? Нужно было снова попытаться объяснить, попытаться вытянуть друга.
Подхватив СКАР, Серега, собираясь направиться к товарищу, оглядел еще раз темные пустые глубины цеха – и замер. В лабиринтах агрегатов с противоположной стороны цеха мелькнула медленно бредущая фигурка. Щуплая, мелкая – метра полтора, не выше. Человек шел один, совершенно открыто – и Серега даже решил сначала, что это новая подлянка со стороны дикарей. Переключил УПЗО в ночник… потом обратно в тепловизор, пытаясь разглядеть крадущихся во тьме аборигенов… но человек был один. И шел прямиком к погрузочной команде.
Впрочем, заметил его не только Серега.
– Злодей – Карбофосу, – прошелестела гарнитура. – Вижу цель. Приближается неспешно. Что делать?
– Оружие видишь? – спросил Серега.
– Вроде чист… – с сомнением ответил Злодей.
 
– Погрузочная группа, внимание. К вам гости, на двенадцать часов. Тормозите его. В воздух стрельните, что ли. Сейчас подойду…
– Осторожнее там, – предостерег зам. – Может, он бомбами обвешан, как барбоска блохами… Смертник.
– Нет на нем бомбы, – тут же отозвался Одноглазый. – Биноклем его обшарил. Нет.
Это видел и Сотников – человечек находился уже на расстоянии уверенного распознавания ПНВ, и бомб действительно не наблюдалось. А вот череп с рогами, железный пояс и прочие причиндалы культа – вполне.