Собрание прозы в четырех томах

— Если б вы знали, как я люблю телячий студень! И шашлыки на ребрышках! И кремовые пирожные! И харчо!
— Почему же, — спрашиваю, — вы такой худой?
— Так ведь я кушаю. Но и меня кушают!
Самый короткий рассказ:
«Стройная шатенка в кофточке от „Гучи“ заявила полной блондинке в кофточке от „Лорда и Тейлора“:
— Надька, сука ты позорная!»
Зашла к нашей матери приятельница. Стала жаловаться на Америку. Американцы, мол, холодные, черствые, невнимательные, глупые…
Мать ей говорит:
— Но у тебя же все хорошо. Ты сыта, одета, более или менее здорова. Ты даже английский язык умудрилась выучить.
А гостья отвечает:
— Еще бы! С волками жить…
Произошло это в грузинском ресторане. Скончался у молоденькой официантки дед. Хозяин отпустил ее на похороны. Час официантки нет, два, три. Хозяин ресторана нервничает — куда, мол, она подевалась?! Некому, понимаешь, работать…
Наконец официантка вернулась. Хозяин ей сердито говорит:
— Где ты пропадала, слушай?
Та ему в ответ:
— Да ты же знаешь, Гоги, я была на похоронах. Это же целый ритуал, и все требует времени.
Хозяин еще больше рассердился:
— Что я, похороны не знаю?! Зашел, поздравил и ушел!
Моя жена научилась водить автомобиль. Приобрела минимум технических знаний. Усвоила некоторое количество терминов. И особенно ей полюбился термин «wheel alignment» (выравнивание колес, центровка). Она с удовольствием произносила:
— Надо бы сделать вил элаймент… Вил элаймент — это главное…
Как-то раз мы вспоминали одного человека. Я сказал:
— У него бельмо на глазу.
Моя жена возразила:
— Это не бельмо. Это что-то другое. Короче, ему надо сделать вил элаймент.
Бахчанян сообщил мне новость:
— Лимонов перерезал себе вены электрической бритвой!
Сложное в литературе доступнее простого.
Романс диетолога:
 
 
И всюду сласти роковые,
 
И от жиров защиты нет…
 
 
Романс охранника:
 
 
В бананово-лимонном Сыктывкаре…
 
 
Серманы были в Пушкинском театре. Показывали «Бег» с Черкасовым. Руфь Александровна страшно переживала. Особенно ее потряс Черкасов в роли генерала Хлудова. Она говорила мужу:
— Что с ним будет? Что с ним будет?
Илья Захарович ответил:
— А что с ним будет? Дадут очередную сталинскую премию.
Сорок девятый год. Серман ожидает приговора. Беседует в камере с проворовавшимся евреем. Спрашивает его:
— Зачем вы столько крали? Есть ли смысл?
Еврей отвечает:
— Лучше умереть от страха, чем от голода!
Томашевский и Серман гуляли в Крыму. Томашевский рассказывал:
«В тридцатые годы здесь была кипарисовая аллея. Приехал Сталин. Стал жить здесь на даче. Охрана решила, что за кипарисами могут спрятаться диверсанты. Кипарисовую аллею вырубили. Начали сажать эвкалиптовые деревья. К сожалению, они не прижились…»
— И что же в результате?
Томашевский ответил:
— Начали сажать агрономов…
У Аксенова заболели почки. Саша Перуанский рассказывал:
— Я решил позвонить Васе. Подошла Майя. Я начал очень деликатно: «Вася еще подходит к телефону?» Подошел Вася. Я говорю ему: «Не падай духом, старик. У меня был рак почки. Доктор сказал, что года не протяну. В результате почку мне удалили. Я стал импотентом. Но прожил уже четыре года…»
Перуанский закончил:
— Вася так приободрился!
У советского композитора Покрасса был родственник — американский композитор Темкин. Покрасс сочинял кавалерийские марши. Темкин — музыку к голливудским фильмам.
 
Известно, что Сталин очень любил кино. И вот был однажды кремлевский прием. И Сталин обратился к Дмитрию Покрассу:
— Правда, что ваш брат за границей?
Покрасс испугался, но честно ответил:
— Правда.
— Это он сочинил песенки к «Трем мушкетерам»?
— Он.
— Значит, это его песня — «Вар-вар-вар-вар-вара…»?
— Его.
Сталин подумал и говорит:
— Лучше бы он жил здесь. А вы — там.
Стихи такие четкие и хорошо зарифмованные, как румынские стихи.
Блок отличался крайней необщительностью. Достаточно сказать, что его ближайший друг носил фамилию — Иванов.
Меркантилизм — это замаскированная бездарность. Я, мол, пишу ради денег, халтурю и так далее. В действительности халтуры не существует. Существует, увы, наше творческое бессилие.
Один эмигрант вывез из Союза прах нелюбимой тещи. Объяснил это своим принципиальным антибольшевизмом. Прямо так и выразился:
— Чтобы не досталась большевикам!
Все интересуются, что там будет после смерти?
После смерти начинается — история.
  
Два интервью
   
Писатель в эмиграции (интервью, данное журналу «Слово»)
 
— Как вы думаете, существует ли разница в стимулах писательского труда в СССР и на Западе?
С. Д. — Стимулы писательского творчества — очень внутреннее дело, почти неформулируемое, но если все-таки попытаться ответить на этот вопрос, то литературная деятельность — это скорее всего попытка преодолеть собственные комплексы, изжить или ослабить трагизм существования. Я, конечно, не говорю о тех, кто пишет из самых простых и здоровых побуждений — заработать деньги, прославиться или удивить своих родных. Я говорю лишь о тех писателях, которые не выбирали эту профессию, она сама их выбрала.
— Тогда вроде бы и разницы нет в писательских стимулах здесь, на Западе, и в тоталитарной стране?
— В стимулах нет, в противопоказаниях — есть. На родине еще сравнительно недавно вас могли покарать за ваше творчество, да и сейчас еще писать все, что думаешь, там далеко не каждый решится. Но вообще-то, и там есть свои преимущества.
— Какие же, например?
— В России была аудитория, которая проявляла к своим писателям интерес. В России писатель — это общественная фигура, это целое учреждение, на которое люди смотрят с благоговением и надеждой. Россия традиционно литературная, если можно так выразиться — литературоцентрическая страна, где литература, подобно философии, берет на себя задачи интеллектуальной трактовки окружающего мира и, подобно религии, взваливает на себя бремя нравственного воспитания народа.
— Это вы о России или о Советском Союзе?
— Да безразлично. Я говорю о национальной традиции, с которой большевики ничего не смогли поделать.
— Однако сегодня между писателями, носителями этой традиции, и народом встала советская цензура, так что общение стало почти невозможно.
— Нет, возможно. В Союзе на выступления Окуджавы приходят десять-пятнадцать тысяч человек, а в Америке на выступление Аллена Гинзберга — тридцать, да и то половина зала — это русская поэтесса Марина Темкина с друзьями.
Интерес к писателям в СССР тысячекратно выше, чем в Америке, его можно сравнить со здешним отношением к кинозвездам или деятелям спорта. Популярность Окуджавы соизмерима с популярностью Мохаммеда Али.
Испокон века в России не техника и не торговля стояли в центре народного сознания и даже не религия, а литература.
Таковы преимущества. Противопоказаний — миллион. Достаточно одной цензуры. Зато в СССР если ты уж печатаешься, то можно без труда зарабатывать себе на пропитание. Здесь это сложнее.