Собрание прозы в четырех томах

Девушка между тем свободно расположилась на одеяле. Мне оставалось лишь сесть на горячий песок. Во избежание ненужной близости, которая противоречила моим спартанским установкам.
Наступило молчание. Затем Тася неуверенно выговорила:
— Такой прекрасный день может закончиться грозой.
Я приподнялся, чтобы узнать, не собираются ли тучи. Туч не было, о чем я с радостью и возвестил.
И снова наступила тишина. Я молчал, потому что родился в бедном семействе. А значит, я буду небрежным и сдержанным. И прежде чем действовать, буду узнавать — во сколько мне это обойдется?
Тася вынула из сумочки маленький приемник без чехла. Раздались звуки джаза, и мы почувствовали себя естественнее. Как будто невидимая рука деликатно убавила свет.
Я встал и направился к морю. Думаю, Тася восприняла это как желание охладить свой пыл. Что, в общем-то, соответствовало действительности.
Сделав несколько шагов по усеянному камнями дну, я окунулся. Вскоре мне удалось достичь первого буйка. Алый раскаленный бок его покачивался над водой.
Я перешел на мерный брасс и вдруг ощутил, что задеваю коленями дно.
Я встал. Легкие волны катились по отмели. Ударяли меня ниже пояса. Признаться, я готов был дисквалифицировать весь Финский залив.
Можно лишь догадываться, как смешно я выглядел, покоряя эту грозную стихию. Стихию, расстилавшуюся на уровне моих довольно тощих бедер.
Я оглянулся. Было неясно, щурится Тася или смеется.
Я пошел вперед. Наконец уровень воды достиг подбородка. Песчаное дно круто устремилось вниз. Я поплыл, ориентируясь на четкие силуэты Кронштадта. С криком проносились чайки. На воде мелькали их дрожащие колеблющиеся тени.
Я заплывал все дальше, с радостью преодолевая усталость. На душе было спокойно и весело. Очертания рыболовных судов на горизонте казались плоскими. Приятно было разглядывать их с огромным вниманием.
Я заплыл далеко. Неожиданно ощутил под собой бесконечную толщу воды. Перевернулся на спину, выбрав ориентиром легкую розоватую тучку.
На берег я вышел с приятным чувством усталости и равнодушия. Тася помахала мне рукой. Ее купальник потемнел от воды. Значит, она выкупалась у берега.
Тасино лицо казалось немного взволнованным и гордым. Как будто муж пришел с войны, а жена дежурит у околицы.
Я лег рядом, и Тася сказала:
— Какой вы холодный!..
Ее лицо помолодело без косметики. Кожа стала розовой и блестящей.
Мы пролежали без единого слова целую вечность. Наконец я достал часы из кармана брюк. Было около четырех.
Свернув одеяло, мы босиком направились к шоссе. Прохожие разглядывали мою девушку с бросающимся в глаза интересом. Заметив это, Тася, не снимая купальника, облачилась в платье. Оно сразу же потемнело на бедрах.
Потом мы зашли в открытое кафе. Тася выпила рислинга, достала сигареты. Я чувствовал себя отцом расшалившейся дочери.
Иногда я замечал упрек в Тасиных глазах.
Я стал думать — что произошло? Чем я провинился? Могу же я просто смотреть на эту девушку? Просто лежать с ней рядом? Просто сидеть в открытом кафе? Разве я виноват, что полон сдержанности?..
— Пора, — заявила Тася с обидой.
Мы сели в электричку. Девушка вынула из сумки книгу на английском языке и говорит:
— Это «Миф о Сизифе» Камю. Рассказ, вернее — эссе. Вы знаете, что такое эссе?
Я подумал, отчего ей так хочется считать меня невеждой? Затем сказал:
— Я даже знаю, что такое Камю. Не говоря о Сизифе.
В ответ прозвучало:
— Что вы, собственно, думаете о литературе?
(Вопрос был нормальный для той эпохи.)
— По-моему, — говорю, — литературе нельзя доверять свою жизнь. Поскольку добро и зло в литературе неразделимы. Так же, как в природе…
Тася насмешливо перебила:
— Я знаю, вы это у Моэма прочли.
 
Я не обиделся. Было ясно — девушке импонирует нечто грубое во мне. Проблески интеллекта вызывают ее раздражение.
Возможно, Тася претендовала на роль духовной опекунши. То есть ждала от меня полного идиотизма. А я невольно разрушал ее планы.
Затем мы снова направились в тамбур. Я видел, что с Тасей пытаются заговаривать двое гражданских летчиков. Меня это совершенно не обеспокоило. Я смотрел в окно.
Мы подъезжали к Ленинграду. Пейзаж за окном становился все более унылым. Потемневшие от дождей сараи, кривые заборы и выцветшая листва. Щегольские коттеджи, сосны, яхты — все это осталось позади. И только песок в сандалиях напоминал о море.
Мы вышли на платформу. Обогнали двух гражданских летчиков с фуражками в руках. Летчики явно ждали Тасю, которая равнодушно проследовала мимо.
Мы пересекли зал с огромными часами. Вышли на залитую солнцем улицу. Тася казалась обеспокоенной. Может быть, она чувствовала себя жертвой. Жертвой, чересчур опередившей своих преследователей.
Она спросила:
— Каковы дальнейшие планы?
— Вечером, — отвечаю, — я должен быть на Зимнем стадионе. Готовим к спартакиаде одного тяжеловеса из «Буревестника».
Тася сказала:
— Как я уважаю в людях развитое чувство долга!
Произнесено это было с досадой. Я же любовался собственным хладнокровием.
На стоянке такси было человек пятнадцать. Машины подходили ежесекундно. Наконец мы оказались первыми.
— Всего доброго, — говорю.
— Будьте здоровы. Желаю вам сегодня получить нокаут.
— Должен вас разочаровать. С ассистентами это бывает крайне редко. Разве что люстра упадет им на голову.
— Жаль, — откликнулась девушка.
И добавила с чуть заметной тревогой:
— Так вы мне позвоните?
— Разумеется.
В свете дня зеленый огонек такси был почти невидим. Шофер невозмутимо читал газету. Я услышал:
— Что с вами?
Тася была явно готова к уступкам. Как будто я оказался в магазине уцененных товаров. Всюду ярлыки с зачеркнутой цифрой. А рядом — указание новой, гораздо более доступной цены.
— Ну и тип! — сказала девушка.
Потом села в машину и захлопнула дверцу. А я направился к трамвайной остановке, чрезвычайно довольный собой.
Шампанское было выпито. Часы показывали три.
Я услышал:
— Хорошо, что здесь две кровати.
— В смысле?
— Иначе ты бы спал на полу. Вернее, на ковре. А так — здесь две кровати на солидном расстоянии.
— Подумаешь, — говорю, — расстояние. Пешком два шага. А на крыльях любви…
— Не болтай, — сказала Тася.
— Успокойся, — говорю, — все нормально. Твоя неприкосновенность гарантируется.
— А вот этого ты не должен был говорить. Это хамство. Это ты сказал, чтобы меня унизить.
— То есть?
— Что значит — неприкосновенность гарантируется? Мужчина ты или кто? Ты должен желать меня. В смысле — хотеть. Понятно?
— Таська, — говорю, — опомнись. Мы тридцать лет знакомы. Двадцать лет назад расстались. Около пятнадцати лет не виделись. Ты обожаешь Ваню. Беременна от какого-то Левы. У меня жена и трое детей. (Я неожиданно прибавил себе одного ребенка.) И вдруг такое дело. Да не желаю я тебя хотеть. Вернее, не хочу желать. Вспомни, что ты мою жизнь исковеркала.
— Чем ты рискуешь? Все равно я тебя прогоню.
— Тем более.
— А ты бы чего хотел?
— Ничего. Абсолютно ничего. Абсолютно…
— И еще, зачем ты сказал, что я беременна?
— Это ты сказала, что беременна.
— Разве заметно?
— Пусть даже незаметно. Но сам факт… И вообще… Я не понимаю, о чем разговор? Что происходит?
— Может, ты стал импотентом?
— Не беспокойся, — говорю, — у меня трое детей.