Собрание прозы в четырех томах
При этом латиноамериканцы, говорят, еще страшнее негров. Те хоть рабами были двести лет, что отразилось соответственно на их ментальности. А эти? Все как один здоровые, нахальные и агрессивные…
Драки, конечно, и в Ленинграде бывали. Но обходилось все это без роковых последствий.
Сидели мы, помню, в одной компании. Прозаик Стукалин напился и говорит литературоведу Зайцеву:
— Я сейчас тебе морду набью.
А тот ему отвечает:
— Ни в коем случае, потому что я — толстовец. Я отрицаю всякое насилие. Если ты меня ударишь, я подставлю другую щеку.
Стукалин подумал и говорит:
— Ну и хрен с тобой!..
Мы успокоились. Решили, что драка не состоится. Вышли на балкон.
Вдруг слышим грохот. Бежим обратно в комнату. Видим, Стукалин лежит на полу. А толстовец Зайцев бьет его по физиономии своими огромными кулаками…
Но дома все это происходило как-то безболезненно. А здесь?..
Ну, ладно, думаю, пора идти. Звоню.
Дверь открывает Муся Татарович. Действительно синяк под глазом. К тому же нижняя губа разбита и поцарапан лоб.
— Не смотри, — говорит.
— Я не смотрю. А где он?
— Рафка? Убежал куда-то в расстроенных чувствах.
— Может, — спрашиваю, — в госпиталь тебя отвезти?
— Не стоит. Я все это косметикой замажу.
— Тогда звони в полицию.
— Зачем? Подумаешь, событие — испанец дал кому-то в глаз. Вот если бы он меня зарезал или пристрелил.
— Тогда, — говорю, — можно уже и не звонить.
— Бессмысленно, — повторила Муся.
— Может, посадят его суток на двенадцать? Ради профилактики?
— За что? За драку? В этом сумасшедшем городе Нью-Йорке?! Да здесь в тюрьму попасть куда сложнее, чем на Марс или Юпитер! Для этого здесь надо минимум сто человек угробить. Причем желательно из высшего начальства. Здесь очередь в тюрягу, я думаю, примерно лет на сорок. А ты говоришь — посадят… Главное, не беспокойся. Я все это сейчас подретуширую…
Я огляделся. Марусино жилище уже не казалось таким пустым и заброшенным. В углу я заметил стереоустановку. По бокам от нее стояли два вельветовых кресла. Напротив — диван. У стены — трехколесный велосипед. Занавески на окнах…
Я сказал Марусе:
— Дверь запри как следует.
— Бесполезно. У него есть ключ.
Еще, думаю, не легче…
— Он тебе хоть помогает материально?
— Более или менее. Он вообще-то добрый. Всякое барахло покупает. Особенно для Левки. Испанцы, видно, к маленьким неравнодушны.
— И еще — к блондинкам.
— Уж это точно! Рафа в этом смысле — настоящий пионер!
— Не понял?
— Вроде Павлика Морозова. Всегда готов! Одна мечта: поддать — и в койку! Я иногда думаю, не худо бы его к турбине присоединить! Чтобы энергия такая зря не пропадала… А в смысле денег он не жадный. Кино, театры, рестораны — это запросто. Однако на хозяйство сотню дать — жалеет. Или, скорее всего, не догадывается. А мне ведь надо за квартиру платить…
Маруся переоделась, заслонившись кухонной дверью.
— Хочешь кофе?
— Нет, спасибо… Чем он вообще занимается? — спрашиваю.
— Понятия не имею.
— Ну а все-таки?
— Что-то продает. А может, что-то покупает. Вроде бы учился где-то месяц или два… Короче, не Спиноза. Спрашивает, например, меня: «Откуда ты приехала?» — «Из Ленинграда». — «А, говорит, знаю, это в Польше…» Как-то раз вижу, газету читает. Я даже удивилась — грамотный, и на том спасибо…
Маруся налила себе кофе и продолжала:
— Их здесь целый клан: мамаша, братья, сестры. И все более-менее солидные люди, кроме Рафы. У его маман четыре дома в Бруклине. У одного брата — кар-сервис. У другого — прачечная. А Рафка, в общем-то, не деловой. И деньги его мало беспокоят. Ему лишь бы штаны пореже надевать…
— Ну, хорошо, — говорю, — а все-таки что будет дальше?
— В смысле?
— Каковы перспективы на будущее? Он хочет на тебе жениться?
— Я тебе уже сказала, чего он хочет. Больше ничего. Все остальное — так, издержки производства.
— Значит, никаких гарантий?
— Какие могут быть гарантии? И что тут говорить о будущем? Это в Союзе только и разговоров что о будущем. А здесь — живешь, и ладно…
— Надо же о Левушке подумать.
— Надо. И о себе подумать надо. А замуж выходить совсем не обязательно. Я дважды замужем была, и что хорошего?.. И вот что я тебе скажу. Когда-то мне случалось ездить на гастроли. Жила я там в гостиницах с командированными. Платили им два сорок. Это в сутки. На эти жалкие гроши они должны были существовать. А именно: три раза в день питаться. Плюс сигареты, транспорт, мелкие расходы. Плюс непременно выпить. Да еще и отложить чего-то женам на подарки. Да еще и бабу трахнуть по возможности. И все это на два, пардон, рубля сорок копеек…
— К чему ты это говоришь?
— С тех пор я всех этих командированных упорно ненавижу. Вернее, дико презираю.
Маруся зло прищурилась:
— Ты посмотри вокруг. Я говорю о наших эмигрантах. Они же все — командированные. У каждого в руке — два сорок. Тогда уж лучше Рафаэль с его, что называется, любовью…
Я спросил:
— И у меня в руке — два сорок?
— Допустим, у тебя — четыре восемьдесят… Кстати, я тебе должна за сигареты… Но у большинства — два сорок… Есть тут один из Черновиц, владелец гаража. Жена по медицинской части. Вместе зарабатывают тысяч шестьдесят. Ты знаешь, как он развлекается по вечерам? Залезет в черный «олдсмобиль» и слушает кассеты Томки Миансаровой. И это — каждый вечер. Я тебе клянусь. Жена на лавочке читает «Панораму» от и до, а Феликс слушает кассеты. Разве это жизнь? Уж лучше полоумный Рафа, чем отечественное быдло.
— Владелец гаража свою жену, я думаю, не избивает.
— Естественно. Не хочет прикасаться лишний раз…
Переодевшись и накрасившись, Маруся явно осмелела. Хотя синяк под слоем грима и косметики заметно выделялся. Да и царапина над бровью производила удручающее впечатление. А вот разбитую губу ей удалось закрасить фиолетовой помадой…
Тут снизу позвонили. Маруся надавила розовую кнопку. Сказала:
— Возвращение Фантомаса…
Затем добавила спокойно:
— Вдруг он к тебе полезет драться? Если что, ты дай ему как следует.
— Ого, — говорю, — вот это интересно! Я-то здесь при чем? Он что, вообще, здоровый?
— Как горилла. Видишь эту лампу?
Я увидел лампочку, свисающую на перекрученном шнуре.
— Ну?
— Он ее вечно задевает, — сказала Муся.
— Подумаешь, — говорю, — я тоже задеваю.
— Ты головой, а он плечом…
Тут снова позвонили. Теперь уже звонок раздался с лестничной площадки. Одновременно повернулся ключ в замке.
Затем в образовавшуюся щель протиснулась громоздкая и странная фигура.
Это был мужчина лет пятидесяти в коричневой футболке с надписью «Хелло!» и узких гимнастических штанах. На голове его белела марлевая повязка. Правая рука лежала в гипсе. Ногу он волочил, как старое ружье.
Я с некоторым облегчением вздохнул. Мужчина явно выглядел не хищником, а жертвой. На лице его застыло выражение страха, горечи и укоризны. В комнате запахло йодом.
— Полюбуйся-ка на это чучело, — сказала Муся.
Увидев меня, Рафа несколько приободрился и заговорил:
— Она меня избила, сэр! За что?.. Сначала она била меня вешалкой. Но вешалка сломалась. Потом она стала бить меня зонтиком. Но и зонтик тоже сломался. После этого она схватила теннисную ракетку. Но и ракетка через какое-то время сломалась. Тогда она укусила меня. Причем моими собственными зубами. Зубами, которые она вставила на мои деньги. Разве это справедливо?..
Рафа скорбно продолжал:
— Я обратился в госпиталь, пошел к хирургу. Хирург решил, что я был в лапах террористов. Я ответил: «Доктор! Террористы не кусаются! Я был у русской женщины…»
— Заладил, — сказала Муся.
Рафа продолжал:
— Я ее люблю. Я дарю ей цветы. Я говорю ей комплименты. Вожу ее по ресторанам. И что же я слышу в ответ? Она говорит, что я паршивый старый негритос. Она требует денег. Она… Мне больно это говорить, но я скажу. Сегодня она плюнула на моего тигренка…