Собрание прозы в четырех томах
Дела у них шли прекрасно. Через несколько месяцев оба получили работу. Фима устроился в богатую текстильную корпорацию. Лора трудилась в парикмахерской с американской клиентурой. Она говорила:
— Русских мы практически не обслуживаем. Для этого у нас слишком высокие цены.
Лора зарабатывала пятнадцать тысяч в год. Фима — вдвое больше.
Вскоре они купили собственный дом. Это был маленький кирпичный домик в Форест-Хиллсе. Жилье в этом районе стоило тогда не очень дорого. Жили здесь в основном корейцы, индусы, арабы. Фима говорил:
— С русскими мы практически не общаемся…
Фима и Лора полюбили свой дом. Фима собственными руками починил водопровод и крышу. Затем электрифицировал гараж. Лора тем временем покупала занавески и керамическую утварь.
Дом был уютный, красивый и сравнительно недорогой. Журналист Зарецкий, с которым Лора познакомилась в ХИАСе, называл его «мавзолеем». Старик явно завидовал чужому благополучию…
Лора и Фима были молодой счастливой парой. Счастье было для них естественно и органично, как здоровье. Им казалось, что всяческие неприятности — удел больных людей.
Лора и Фима слышали, что некоторым эмигрантам живется плохо. Вероятно, это были нездоровые люди с паршивыми характерами. Вроде журналиста Зарецкого.
Лора и Фима жили дружно. Они жили так хорошо, что Лора иногда восклицала:
— Фимка, я так счастлива!
Они жили так хорошо, что даже придумывали себе маленькие неприятности. Вечером Фима, хмурясь, говорил:
— Знаешь, утром я чуть не сбил велосипедиста.
Лора делала испуганные глаза:
— Будь осторожнее. Прошу тебя — будь осторожнее.
— Не беспокойся, Лорик, у меня прекрасная реакция!
— А у велосипедиста? — спрашивала Лора…
Бывало, что Фима являлся домой с виноватым лицом.
— Ты расстроен, — спрашивала Лора, — в чем дело?
— А ты не будешь сердиться?
— Говори, а то я заплачу.
— Поклянись, что не будешь сердиться.
— Говори.
— Только не сердись. Я купил тебе итальянские сапожки.
— Ненормальный! Мы же договорились, что будем экономить. Покажи…
— Мне страшно захотелось. И цвет оригинальный… Такой коричневый…
В субботнее утро Фима и Лора долго завтракали. Потом ходили в магазин. Потом смотрели телевизор. Потом уснули на веранде. Потом раздался звонок. Это была телеграмма из Вены. Маруся прилетала наутро, рейсом 264. К семи тридцати нужно было ехать в аэропорт.
Встретили ее радушно. Засиделись в первую же ночь до трех часов. Ребенок спал. Телевизор был выключен. Фима готовил коктейли. Маруся и Лора сначала устроились на ковре. Лора сказала: «Так принято».
Затем они все-таки перешли на диван.
Лора в десятый раз спрашивала:
— Зачем ты уехала, да еще с малолетним ребенком?
— Не знаю… Так вышло.
— Понятно, когда уезжают диссиденты, евреи или, например, уголовники…
— У меня было плохое настроение.
— То есть?
— Мне показалось, что все уже было…
Маруся хотела, чтобы ее понимали. Хотя сама она не понимала многого.
— У тебя действительно все было — развлечения, поклонники, наряды… А ты вдруг — раз и уезжаешь.
— Мне сон приснился.
— Например?
— Вроде бы у меня появляются крылья. А дальше — как будто я пролетаю над городом и тушу все электрические лампочки.
— Лампочки? — заинтересовался Фима. — Ясно. По Фрейду — это сексуальная неудовлетворенность. Лампочки символизируют пенис.
— А крылья?
— Крылья, — ответил Фима, — тоже символизируют пенис.
Маруся говорит:
— Я смотрю, ваш Фрейд не хуже Разудалова. Одни гулянки на уме…
— И все же, — спрашивала Лора, — почему ты уехала? Политика тебя не волновала. Материально ты была устроена. От антисемитизма страдать не могла…
— Этого мне только не хватало!
— Так в чем же дело?
— Да ни в чем. Уехала, и все. Тебя хотела повидать… И Фиму…
Играла радиола. Уютно звякал лед в стаканах. Пахло горячим хлебом из тостера. За окнами стояла мгла.
Ночью все проголодались. Лора сказала:
— Фимуля, принеси нам кейк из холодильника…
Лоре было приятно, что дом хорошо и небрежно обставлен. Что на стенах литографии Шемякина, а в холодильнике есть торт. Что в гараже стоит японская машина, а шкафы набиты добротной одеждой.
Лора еще днем говорила мужу:
— Пусть живет. Пусть остается здесь сколько угодно… Не хочу я ей мстить за обиды, пережитые в юности. Не хочу демонстрировать своего превосходства… Мы будем выше этого. Ответим ей добром на зло… О чем ты думаешь?..
— Я думаю — как хорошо, что у меня есть ты!
— А у меня — соответственно — ты!..
Лора подарила Марусе свитер и домашние туфли. Маруся их даже не примерила.
Лора предоставила Марусе с ребенком отдельную комнату. Маруся Лору даже не поблагодарила.
Лора предложила ей: «Бери из холодильника все, что тебе захочется». Но Маруся в основном довольствовалась картофельными чипсами.
Театры Марусю не интересовали. В магазинах она разглядывала только детские игрушки. Ночной Бродвей показался ей шумным и грязным.
Так прошла неделя.
В субботу появился гость, Джи Кей Эплбаум, развязный и шумный толстяк. Он был менеджером в корпорации, где работал Фима. Вчетвером они жарили сосиски у заднего крыльца и пили «Бадвайзер».
На этот раз Джи Кей пришел один. До этого, сказала Лора, он приводил невесту — Карен Роуч.
На вопрос: «Где Карен?» — менеджер ответил:
— Она меня бросила. Я был в отчаянии. Затем купил себе новую машину и поменял жилье. Теперь я счастлив…
Эплбауму понравилась Маруся. Он захотел учиться русскому языку. Маруся спела ему несколько частушек. Например, такую: «Строят мощную ракету, посылают на Луну. Я хочу в ракету эту посадить мою жену…» Фима перевел.
Когда Эплбаум попрощался и уехал, Маруся сказала:
— По-моему, он дурак!
Лора возмутилась:
— Просто Джи Кей — типичный американец со здоровыми нервами. Если русские вечно страдают и жалуются, то американцы устроены по-другому. Большинство из них — принципиальные оптимисты…
Лора объясняла Мусе:
— Америка любит сильных, красивых и нахальных. Это страна деловых, целеустремленных людей. Неудачников американцы дружно презирают. Рассчитывать здесь можно только лишь на одного себя…
— В Америке, — брал слово Фима, — нужно ежедневно переодеваться. Как-то я забыл переодеться, и Эплбаум спросил меня: «Ты где ночевал, дружище?!.»
Днем Маруся возилась с Левушкой. Хлопот особых не было. Тем более что вместо пеленок Маруся использовала удобные и недорогие дайперсы. Эти самые дайперсы — первое, что Маруся оценила на Западе. Кроме того, ей нравились чипсы, фисташки и разноцветная бумажная посуда. Поел и выбросил…
Муся испытывала беспокойство. Ей надо было срочно искать работу. Тем более что Левушку определили в детский сад. Сначала он плакал. Через неделю заговорил по-английски.
А Маруся все думала, чем бы заняться. В Союзе она была интеллигентом широкого профиля. Работать могла где угодно. От министерства культуры до районной газеты.
А здесь? Кино, телевидение, радио, пресса? Всюду, как минимум, нужен английский язык.
Программистом ей быть не хотелось. Медсестрой или няней — тем более. Ее одинаково раздражали цифры, чужие болезни и посторонние дети.
Ее внимание привлекла реклама ювелирных курсов. В принципе это имело отношение к драгоценностям. А в драгоценностях Маруся разбиралась.
Ювелирные курсы занимали весь третий этаж мрачноватого блочного дома на Четырнадцатой улице. Руководил ими мистер Хигби, человек с наружностью умеренно выпивающего офицера. Он сказал Марусе через переводчика:
— Я десять лет учился живописи, а стал несчастным ювелиром. Разве это жизнь?!.
Переводчиком у него работал эмигрант из Борисполя — Леня. В будущем Леня собирался открыть магазин ювелирных изделий.
Он говорил:
— На этом я всегда заработаю свою трудовую копейку…