Собрание прозы в четырех томах

Гостиницу «Советская» построили лет шесть назад. Сначала здесь жили одни иностранцы. Потом иностранцев неожиданно выселили. Дело в том, что из окон последних этажей можно было фотографировать цеха судостроительного завода «Адмиралтеец».
Злые языки переименовали гостиницу «Советскую» — в «Антисоветскую»…
Женщины из киногруппы мне понравились. Действовали они быстро и решительно. Принесли стулья, достали тарелки и рюмки, нарезали колбасу. То есть выказали полную готовность отдыхать и развлекаться днем. А Софа даже открыла консервы маникюрными ножницами.
Брат сказал:
— Поехали!
Он выпил, раскраснелся, снял пиджак. Я тоже хотел снять пиджак, но Рита меня остановила:
— Спуститесь за лимонадом.
Я пошел в буфет. Через три минуты вернулся. За это время женщины успели полюбить моего брата. Причем все три одновременно. К тому же их любовь носила оскорбительный для меня характер. Если я тянулся к шпротам, Софа восклицала:
— Почему вы не едите кильки? Шпроты предпочитает Боря!
Если я наливал себе водку, Рита проявляла беспокойство:
— Пейте «Московскую». Боря говорит, что «Столичная» лучше!
Даже сдержанная Галина Павловна вмешалась:
— Курите «Аврору». Боре нравятся импортные сигареты.
— Мне тоже, — говорю, — нравятся импортные сигареты.
— Типичный снобизм, — возмутилась Галина Павловна.
Стоило моему брату произнести любую глупость, как женщины начинали визгливо хохотать. Например, он сказал, закусывая кабачковой икрой:
— По-моему, эта икра уже была съедена.
И все захохотали.
А когда я стал рассказывать, что отравилась наша машинистка, все закричали:
— Перестаньте!..
Так прошло часа два. Я все думал, что женщины наконец поссорятся из-за моего брата. Этого не случилось. Наоборот, они становились все более дружными, как жены престарелого мусульманина.
Боря рассказывал сплетни про киноактеров. Напевал блатные песенки. Опьянев, расстегнул Галине Павловне кофту. Я же опустился настолько, что раскрыл вчерашнюю газету.
Потом Рита сказала:
— Я еду в аэропорт. Мне нужно встретить директора картины. Сергей, проводите меня.
Ничего себе, думаю. Боря ест шпроты. Боря курит «Джебел». Боря пьет «Столичную». А провожать эту старую галошу должен я?!
Брат сказал:
— Поезжай. Все равно ты читаешь газету.
— Ладно, — говорю, — поехали. Унижаться, так до конца.
Я натянул свою лыжную шапочку. Рита облачилась в дубленку. Мы спустились в лифте и подошли к остановке такси.
Начинало темнеть. Снег казался голубоватым. В сумерках растворялись неоновые огни.
Мы были на стоянке первыми. Рита всю дорогу молчала. Произнесла одну-единственную фразу:
— Вы одеваетесь, как босяк!
Я ответил:
— Ничего страшного. Представьте себе, что я монтер или водопроводчик. Аристократка торопится домой в сопровождении электромонтера. Все нормально.
Подошла машина. Я взялся за ручку. Откуда-то выскочили двое рослых парней. Один говорит:
— Мы спешим, борода!
И пытается отодвинуть меня в сторону. Второй протискивается на заднее сиденье.
Это было уже слишком. Весь день я испытывал сплошные негативные эмоции. А тут еще — прямое уличное хамство. Вся моя сдерживаемая ярость устремилась наружу. Я мстил этим парням за все свои обиды. Тут все соединилось: Рая, газетная поденщина, нелепая лыжная шапочка и даже любовные успехи моего брата.
Я размахнулся, вспомнив уроки тяжеловеса Шарафутдинова. Размахнулся и — опрокинулся на спину.
Я не понимаю, что тогда случилось. То ли было скользко. Или центр тяжести у меня слишком высоко… Короче, я упал. Увидел небо, такое огромное, бледное, загадочное. Такое далекое от всех моих невзгод и разочарований. Такое чистое.
Я любовался им, пока меня не ударили ботинком в глаз. И все померкло…
Очнулся я под звуки милицейских свистков. Я сидел, опершись на мусорный бак. Справа от меня толпились люди. Левая сторона действительности была покрыта мраком.
Рита что-то объясняла старшине милиции. Ее можно было принять за жену ответственного работника. А меня — за его личного шофера. Поэтому милиционер так внимательно слушал.
 
Я уперся кулаками в снег. Буксуя, попытался выпрямиться. Меня качнуло. К счастью, подбежала Рита.
Мы снова ехали в лифте. Одежда моя была в грязи. Лыжная шапка отсутствовала. Ссадина на щеке кровоточила.
Рита обнимала меня за талию. Я попытался отодвинуться. Ведь теперь я ее компрометировал по-настоящему. Но Рита прижалась ко мне и шепотом выговорила:
— До чего ты красив, злодей!
Лифт, тихо звякнув, остановился на последнем этаже. Мы оказались в том же гостиничном номере. Брат целовался с Галиной Павловной. Софа тянула его за рубашку, повторяя:
— Дурачок, она тебе в матери годится…
Увидев меня, брат поднял страшный крик. Даже хотел бежать куда-то, но передумал и остался. Меня окружили женщины.
Происходило что-то странное. Когда я был нормальным человеком, мной пренебрегали. Теперь, когда я стал почти инвалидом, женщины окружили меня вниманием. Они буквально сражались за право лечить мой глаз.
Рита обтирала влажной тряпочкой мое лицо. Галина Павловна развязывала шнурки на ботинках. Софа зашла дальше всех — она расстегивала мне брюки.
Брат пытался что-то говорить, давать советы, но его одергивали. Если он вносил какое-то предложение, женщины реагировали бурно.
— Замолчи! Пей свою дурацкую водку! Ешь свои паршивые консервы! Обойдемся без тебя!
Дождавшись паузы, я все-таки рассказал о самоубийстве нашей машинистки. На этот раз меня выслушали с огромным интересом. А Галина Павловна чуть не расплакалась:
— Обратите внимание! У Сережи — единственный глаз! Но этим единственным глазом он видит значительно больше, чем иные люди — двумя…
После этого Рита сказала:
— Я не поеду в аэропорт. Мы едем в травматологический пункт. А директора картины встретит Боря.
— Я его не знаю, — сказал мой брат.
— Ничего. Дашь объявление по радио.
— Но я же пьяный.
— А он, думаешь, приедет трезвый?..
Мы с Ритой отправились в травматологический пункт на улицу Гоголя, девять. В приемной ожидали люди с разбитыми физиономиями. Некоторые стонали.
Рита, не дожидаясь очереди, прошла к врачу. Ее роскошная дубленка и здесь произвела необходимое впечатление. Я слышал, как она громко поинтересовалась:
— Если моему хахалю рожу набили, куда обратиться?
И тотчас же помахала мне рукой:
— Заходи!
Я просидел у врача минут двадцать. Врач сказал, что я легко отделался. Сотрясения мозга не было, зрачок остался цел. А синяк через неделю пройдет.
Затем врач спросил:
— Чем это вас саданули — кирпичиной?
— Ботинком, — говорю.
Врач уточнил:
— Наверное, скороходовским ботинком?
И добавил:
— Когда же мы научимся выпускать изящную советскую обувь?!.
Короче, все было не так уж страшно. Единственной потерей, таким образом, можно было считать лыжную шапочку.
Домой я приехал около часа ночи. Лена сухо выговорила:
— Поздравляю.
Я рассказал ей, что произошло. В ответ прозвучало:
— Вечно с тобой происходят фантастические истории…
Рано утром позвонил мой брат. Настроение у меня было гнусное. В редакцию ехать не хотелось. Денег не было. Будущее тонуло во мраке.
К тому же в моем лице появилось нечто геральдическое. Левая его сторона потемнела. Синяк переливался всеми цветами радуги. О том, чтобы выйти на улицу, страшно было подумать.
Но брат сказал:
— У меня к тебе важное дело. Надо провернуть одну финансовую махинацию. Я покупаю в кредит цветной телевизор. Продаю его за наличные деньги одному типу. Теряю на этом рублей пятьдесят. А получаю более трехсот с рассрочкой на год. Уяснил?
— Не совсем.
— Все очень просто. Эти триста рублей я получаю как бы в долг. Расплачиваюсь с мелкими кредиторами. Выбираюсь из финансового тупика. Обретаю второе дыхание. А долг за телевизор буду регулярно и спокойно погашать в течение года. Ясно? Рассуждая философски, один большой долг лучше, чем сотня мелких. Брать на год солиднее, чем выпрашивать до послезавтра. И наконец, красивее быть в долгу перед государством, чем одалживать у знакомых.