Собрание прозы в четырех томах
Звали его — Артур.
В общем, заходит Артур к машинисткам и говорит:
— Простите, я думал, это есть уборная.
Я сказал:
— Идем. Нам по дороге.
В сортире шпион испуганно оглядел наше редакционное полотенце. Достал носовой платок.
Мы разговорились. Решили спуститься в буфет. Оттуда позвонили моей жене и заехали в «Кавказский».
Выяснилось, что оба мы любим Фолкнера, Бриттена и живопись тридцатых годов. Артур был человеком мыслящим и компетентным. В частности, он сказал:
— Живопись Пикассо — это всего лишь драма, а творчество Рене Магритта — катастрофическая феерия…
Я поинтересовался:
— Ты был на Западе?
— Конечно.
— И долго там прожил?
— Долго. Сорок три года. Если быть точным, до прошлого вторника.
— Я думал, ты из Латвии.
— Я швед. Это рядом. Хочу написать книгу о России…
Расстались мы поздно ночью возле гостиницы «Европейская». Договорились встретиться завтра.
Наутро меня пригласили к редактору. В кабинете сидел незнакомый мужчина лет пятидесяти. Он был тощий, лысый, с пегим венчиком над ушами. Я задумался, может ли он причесываться, не снимая шляпы.
Мужчина занимал редакторское кресло. Хозяин кабинета устроился на стуле для посетителей. Я присел на край дивана.
— Знакомьтесь, — сказал редактор, — представитель комитета государственной безопасности майор Чиляев.
Я вежливо приподнялся. Майор, без улыбки, кивнул. Видимо, его угнетало несовершенство окружающего мира.
В поведении редактора я наблюдал — одновременно — сочувствие и злорадство. Вид его как будто говорил: «Ну что? Доигрался?! Теперь уж выкручивайся самостоятельно. А ведь я предупреждал тебя, дурака…»
Майор заговорил. Резкий голос не соответствовал его утомленному виду.
— Знаете ли вы Артура Торнстрема?
— Да, — отвечаю, — вчера познакомились.
— Задавал ли он какие-нибудь провокационные вопросы?
— Вроде бы нет. Он вообще не задавал мне вопросов. Я что-то не припомню.
— Ни одного?
— По-моему, ни единого.
— С чего началось ваше знакомство? Точнее, где и как вы познакомились?
— Я сидел у машинисток. Он вошел и спрашивает…
— Ах спрашивает? Значит, все-таки спрашивает?! О чем же, если не секрет?
— Он спросил — где здесь уборная?
Майор записал эту фразу и добавил:
— Советую вам быть повнимательнее…
Дальнейший разговор показался мне абсолютно бессмысленным. Чиляева интересовало все. Что мы ели? Что пили? О каких художниках беседовали? Он даже поинтересовался, часто ли швед ходил в уборную?..
Майор настаивал, чтоб я припомнил все детали. Не злоупотребляет ли швед алкоголем? Поглядывает ли на женщин? Похож ли на скрытого гомосексуалиста?
Я отвечал подробно и добросовестно. Мне было нечего скрывать.
Майор сделал паузу. Чуть приподнялся над столом. Затем слегка возвысил голос:
— Мы рассчитываем на вашу сознательность. Хотя вы человек довольно легкомысленный. Сведения, которые мы имеем о вас, более чем противоречивы. Конкретно — бытовая неразборчивость, пьянка, сомнительные анекдоты…
Мне захотелось спросить — что же тут противоречивого? Но я сдержался. Тем более что майор вытащил довольно объемистую папку. На обложке была крупно выведена моя фамилия.
Я не отрываясь глядел на эту папку. Я испытывал то, что почувствовала бы, допустим, свинья в мясном отделе гастронома.
Майор продолжал:
— Мы ждем от вас полнейшей искренности. Рассчитываем на вашу помощь. Надеюсь, вы уяснили, какое это серьезное задание?.. А главное, помните — нам все известно. Нам все известно заранее. Абсолютно все…
Тут мне захотелось спросить — а как насчет Миши Барышникова? Неужели было известно заранее, что Миша останется в Штатах?!
Майор тем временем спросил:
— Как вы договорились со шведом? Должны ли встретиться сегодня?
— Вроде бы, — говорю, — должны. Он пригласил нас с женой в Кировский театр. Думаю позвонить ему, извиниться, сказать, что заболел.
— Ни в коем случае, — привстал майор, — идите. Непременно идите. И все до мелочей запоминайте. Мы вам завтра утром позвоним.
Этого, подумал я, мне только не хватало!
— Не могу, — говорю, — есть объективные причины.
— То есть?
— У меня нет костюма. Для театра нужна соответствующая одежда. Там, между прочим, бывают иностранцы.
— Почему же у вас нет костюма? — спросил майор. — Что за ерунда такая? Вы же работник солидной газеты.
— Зарабатываю мало, — ответил я.
Тут вмешался редактор:
— Я хочу раскрыть вам одну маленькую тайну. Как известно, приближаются новогодние торжества. Есть решение наградить товарища Довлатова ценным подарком. Через полчаса он может зайти в бухгалтерию. Потом заехать во Фрунзенский универмаг. Выбрать там подходящий костюм рублей за сто двадцать.
— У меня, — говорю, — нестандартный размер.
— Ничего, — сказал редактор, — я позвоню директору универмага…
Так я стал обладателем импортного двубортного костюма. Если не ошибаюсь, восточногерманского производства. Надевал я его раз пять. Один раз, когда был в театре со шведом. И раза четыре, когда меня делегировали на похороны…
А моего шведа через неделю выслали из Союза. Он был консервативным журналистом. Выразителем интересов правого крыла.
Шесть лет он изучал русский язык. Хотел написать книгу. И его выслали.
Надеюсь, без моего участия. То, что я рассказывал о нем майору, выглядело совершенно безобидно.
Более того, я даже предупредил Артура, что за ним следят. Вернее, намекнул ему, что стены имеют уши…
Швед не понял. Короче, я тут ни при чем.
Самое удивительное, что знакомый диссидент Шамкович обвинил меня тогда в пособничестве КГБ.
Офицерский ремень
Самое ужасное для пьяницы — очнуться на больничной койке. Еще не окончательно проснувшись, ты бормочешь:
— Все! Завязываю! Навсегда завязываю! Больше — ни единой капли!
И вдруг обнаруживаешь на голове толстую марлевую повязку. Хочешь потрогать бинты, но оказывается, что левая рука твоя в гипсе. И так далее.
Все это произошло со мной летом шестьдесят третьего года на юге Республики Коми.
За год до этого меня призвали в армию. Я был зачислен в лагерную охрану. Окончил двадцатидневную школу надзирателей под Синдором…
Еще раньше я два года занимался боксом. Участвовал в республиканских соревнованиях. Однако я не помню, чтобы тренер хоть раз мне сказал:
— Ну, все. Я за тебя спокоен.
Зато я услышал это от инструктора Торопцева в школе надзорсостава. После трех недель занятий. И притом, что угрожали мне в дальнейшем не боксеры, а рецидивисты…
Я попытался оглядеться. На линолеуме желтели солнечные пятна. Тумбочка была заставлена лекарствами. У двери висела стенная газета — «Ленин и здравоохранение».
Пахло дымом и, как ни странно, водорослями. Я находился в санчасти.
Болела стянутая повязкой голова. Ощущалась глубокая рана над бровью. Левая рука не действовала.
На спинке кровати висела моя гимнастерка. Там должны были оставаться сигареты. Вместо пепельницы я использовал банку с каким-то чернильным раствором. Спичечный коробок пришлось держать в зубах.
Теперь можно было припомнить события вчерашнего дня.
Утром меня вычеркнули из конвойного списка. Я пошел к старшине:
— Что случилось? Неужели мне полагается выходной?
— Вроде того, — говорит старшина, — можешь радоваться… Зек помешался в четырнадцатом бараке. Лает, кукарекает… Повариху тетю Шуру укусил… Короче, доставишь его в психбольницу на Иоссере. А потом целый день свободен. Типа выходного.
— Когда я должен идти?
— Хоть сейчас.
— Один?
— Ну почему — один? Вдвоем, как полагается. Чурилина возьми или Гаенко…
Чурилина я разыскал в инструментальном цехе. Он возился с паяльником. На верстаке что-то потрескивало, распространяя запах канифоли.
— Напайку делаю, — сказал Чурилин, — ювелирная работа. Погляди.