Собрание прозы в четырех томах

Гранки пришли буквально через месяц. Затем — вторая корректура. То есть по срокам нечто фантастическое!..
Позднее я узнал, что рукопись все же тормозили. У кого-то она вызывала законное недоумение. Автор почему-то ленинградец. (Я работал в Эстонии с ленинградской пропиской.) Да и тексты оказались не столь уж безобидными. В общем, тормозили…
 
Соло на ундервуде
 
Аксель Тамм передал мне один разговор.
 
Цензор говорит:
 
«Довлатов критикует армию».
 
«Где, покажите».
 
«Это, конечно, мелочи, детали, но все же…»
 
«Покажите хоть одну конкретную фразу».
 
«Да вот. „На ремне у дневального болтался штык“».
 
«Ну и что?»
 
«Как-то неприятно — болтался штык… Как-то легкомысленно…»
 
Аксель Тамм не выдержал и крикнул цензору:
 
«Штык — не член! Он не может стоять! Он болтается…»
 
Как-то вызвал меня главный редактор:
— Слушайте, кто ваши друзья в Ленинграде?
— Трудно сказать. В основном начинающие писатели, художники… А что?
— Да ничего. Я тоже бог знает с кем дружу… В каких-нибудь манифестациях участвовали?
— Боже упаси.
— Бумаги подписывали?
— Какие бумаги?
— Вы меня понимаете. Разные.
— Разные — никогда.
— Странно.
— А что такое?
— Отношение к вам странное.
— Объясните же наконец…
— Ладно. Не переживайте. Все будет хорошо…
Я ожидал верстку. Жизнь представлялась в розовом свете…
Тут самое время отвлечься. Поделиться ярким эстетическим впечатлением.
  
Черная музыка
 
В Таллине гастролировал Оскар Питерсон, знаменитый джазовый импровизатор. Мне довелось побывать на его концерте.
Накануне я пошел к своему редактору:
— Хочу дать информацию в субботний номер. Нечто вроде маленькой рецензии.
Редактор Генрих Францевич Туронок по своему обыкновению напугался:
— Слушайте, зачем все это? Он — американец, надо согласовывать. Мы не в курсе его политических убеждений. Может быть, он троцкист?
— При чем тут убеждения? Человек играет на рояле.
— Все равно, он — американец.
— Во-первых, он — канадец.
— Что значит — канадец?
— Есть такое государство — Канада. Мало того, он — негр. Угнетенное национальное меньшинство. И наконец, его знает весь мир. Как же можно не откликнуться?
Туронок задумался.
— Ладно, пишите. Строк пятьдесят нонпарелью…
Питерсон играл гениально. Я впервые почувствовал, как обесценивается музыка в грамзаписи.
В субботнем номере появилась моя заметка. Воспроизвожу ее не из гордости. Дело в том, что это — единственный советский отклик на гастроли Питерсона.
 
СЕМЬ НОТ В ТИШИНЕ
 
В его манере — ничего от эстрадного шоу: классический смокинг, уверенность, такт. Белый платок на крышке черного рояля. Пианист то и дело вытирает лоб. Вдохновенный труд, нелегкая работа…
 
Концерт необычный, без ведущего. Это естественно. Музыкальная тема для импровизатора — лишь повод, формула, знак. Первое лицо здесь не композитор, создавший тему, а исполнитель, утверждающий метод ее разработки.
 
Исполнитель — неудачное слово. Питерсон менее всего исполнитель. Он творец, созидающий на глазах у зрителей свое искусство. Искусство легкое, мгновенное, неуловимое, как тень падающих снежинок…
 
Подлинный джаз — искусство самовыражения. Самовыражения одновременно личности и нации. Стиль Питерсона много шире традиционной негритянской гармонии. Чего только не услышишь в его богатейшем многоголосии?! От грохота тамтама до певучей флейты Моцарта. От нежного голубиного воркования до рева хозяина джунглей.
 
О джазе писать трудно. Можно говорить о том, что Питерсон употребляет диатонические и хроматические секвенции. Использует политональные наложения. Добивается гармонических отношений тоники и субдоминанты. То есть затронуть пласты высшей джазовой математики…
 
Зачем?
 
Вот он подходит к роялю. Садится, трогает клавиши. Что это? Капли ударили по стеклу, рассыпались бусы, зазвенели тронутые ветром листья?.. Затем все тревожнее далекое эхо. И наконец — обвал, лавина. А потом снова — одинокая, дрожащая, мучительная нота в тишине…
  
Питерсон играет в составе джазового трио. Барабаны Джейка Хенна — четкий пульс всего организма. Его искусство — суховатая музыкальная графика, на фоне которой — ярче живопись пианиста. Контрабас Нильса Педерсена — намеренно шершавый, замшевый фон, оттеняющий блеск импровизаций виртуоза.
 
Что сказать в заключение? Я аплодировал громче всех. У меня даже остановились новые часы!..
 
Захватив номер «Советской Эстонии», я отправился в гостиницу. Питерсон встретил меня дружелюбно. Ему перевели «с листа» мою заметку.
Питерсон торжественно жал мне руку, восклицая:
— Это рекорд! Настоящий рекорд! Впервые обо мне написали таким мелким шрифтом!..
  
Обсуждение в ЦК
 
Наконец пришла из типографии верстка. Художник нарисовал макет обложки — условный городской пейзаж в серо-коричневых тонах.
Мне позвонил Аксель Тамм. Я заметил, он чем-то встревожен.
— В чем дело? — спрашиваю.
— ЦК Эстонии затребовал верстку. В среду — обсуждение.
Я нервничал, ждал, волновался.
Обсуждение было закрытым. Меня, естественно, не пригласили. То есть это, конечно, не очень естественно. В общем, не пригласили.
Целый день я пил коньяк. Выкурил две пачки «Беломора».
Наконец звонит Эльвира Кураева:
— Поздравляю! Все отлично! Будем издавать!
Позже я узнал, как все это было. Сообщение делал инструктор ЦК Ян Труль. Мне кажется, он талантливо построил свою речь. Вот ее приблизительное изложение:
«Довлатов пишет о городских низах. Его персонажи — ущербные люди, богема. Их не печатают, обижают. Они много пьют. Допускают излишества помимо брака. Чувствуется, рассказы автобиографические. Довлатов и его герои — одно. Можно, конечно, эту вещь запретить. Но лучше — издать. Выход книги будет естественным и логичным продолжением судьбы героев. Выход книги будет частью ее сюжета. Позитивным жизнеутверждающим финалом. Поэтому я за то, чтобы книгу издать…»
Я ждал сигнального экземпляра, медленно тянулись дни, полные надежд.
Еще раз позволю себе отвлечься.
  
Прекрасная Эллен
 
Однажды сижу я в редакции. Заходит красивая блондинка. Модель с рекламного плаката финской бани.
— Здравствуйте. Меня зовут Эллен.
— Очень приятно.
— Давно хотела с вами познакомиться. Вы любите стихи Цветаевой?
— Кажется, люблю.
— А Заболоцкого?
— Тоже…
Мы беседовали около часа. Я так и не понял, зачем она явилась. На следующий день опять приходит:
— Вам не кажется, что разум есть осмысленная форма проявления чувства?
— Кажется…
Беседуем.
И так — всю неделю.
Я говорю приятелю:
— Миша, что все это значит?
— И ты еще спрашиваешь! Надо брать! Чувиха — в полной боевой готовности. Уж я-то в этих делах разбираюсь…
Мне даже как-то неловко стало. Чего это мы все разговариваем? Так ведь и обидеть женщину недолго…
На следующий день я осторожно предложил:
— Может быть, отправимся куда-нибудь? Выпьем, помолчим…
— О нет, я замужем.
— А если по-товарищески?
— Не стоит. Это лишнее.
На следующий день опять является. Передумала, наверное.
— Ну как? — говорю. — Тут рядом мастерская одного художника-супрематиста… (Супрематист мне ключ оставил.)
— Ни в коем случае! За кого вы меня принимаете?!
Это продолжалось три недели. Наконец я разозлился:
— Скажите откровенно. Ради чего вы сюда ходите? Что вам нужно от меня?
— Понимаете, у вас язык хороший.
— Что?
— Язык. Литературный русский язык. В Таллине, конечно, много русских. Только разговаривают они грубо, примитивно. А вы говорите ярко, образно… Я переводами занимаюсь, мне необходим литературный язык… В общем, я беру уроки. Разве это плохо? Кое-что я даже записываю.