Выбрать волю (СИ)

— Ней... — она мягко коснулась его затянутого в мундир локтя. — Мой статус не позволяет мне...
— Плевать на твой статус! — повернул он к ней лицо со страстно горящими глазами. — Я люблю тебя, пойми!
Она дрогнула. В глазах её отразилась растерянность. Нижняя губа задрожала, и ей потребовались все силы, чтобы сказать твёрдо:
— Нельзя, Ней. Я вдова владыки...
Она осеклась, встретившись с ним взглядом: об этот взгляд разбивались в пыль любые её аргументы.
— Ох, Матерь... — дрожащей рукой она приложилась к собственному лбу, чувствуя, как мысли в её голове кипят и кружатся в безумном водовороте, подхваченные чувством.
— Эйни...
Он взял её за вторую руку; потом привлёк к себе. Она не сопротивлялась, и сама прижалась к нему всем телом, и вдруг заплакала — тонко, отчаянно.
Он убрал пряди с её лица; наклонился и поцеловал её.
Ей ужасно, ужасно этого хотелось.
И всё же поцелуй был недолог; она отстранилась, а он не удерживал.
Она смотрела на распахнутую дверцу кареты, а он смотрел в потолок.
— Я поговорю с Грэхардом, — наконец, сказала она тихо.
Он на ощупь нашёл её ладонь и сжал её своей рукой.
— Разворачивай в Цитадель! — громко велел он кучеру.
Они молчали всю дорогу, и лишь у самых ворот он повернулся к ней, пронзил её серьёзным и сильным взглядом, и с убеждённостью сказал:
— Поговори с Грэхардом, раз для тебя это важно. Но если он не позволит — а ты сама знаешь, что он не позволит, — то я всё-таки украду тебя, даже если для этого мне придётся взять штурмом Цитадель.
— Это никому не по силам, — с тонкой улыбкой легко возразила она.
Он хмыкнул.
— Кьеринам однажды удалось, а они, как ты знаешь, мне не откажут.
Княгиня рассмеялась; должно быть, вообразила себе картину, в которой Эсна помогает её красть.
— Смейся-смейся, моя госпожа, — развеселился и генерал. — Но так и знай, я больше ждать не стану. Что я тебе, подросток, чтобы ты так дурачила меня?
Она опустила взгляд; улыбнулась своим мыслям. Легонько хмыкнула, посмотрела на него из-под ресниц и мягко пообещала:
— Если он не разрешит — я сама к тебе сбегу.
Лицо его расплылось в светлой улыбке.
  
Глава четвёртая
 
Эсна была в отчаянии.
Вот уже неделю она была заперта в своих покоях и совершенно не знала, что теперь делать. К ней не приходил даже Грэхард — он как выбрал тактику давления, так и выжидал время, чтобы сломить сопротивление своей пленницы.
Сперва она плакала; потом стала злиться.
Она чувствовала себя вещью; той, кто должен только подчиняться и не имеет права на свой собственный выбор.
Переосмысливая свою жизнь, она пришла к выводу. что так было всегда, но в случае с Грэхардом это просто стало видно рельефнее. Отец был более дипломатичным человеком, и умел устроить свои дела так, чтобы Эсне казалось, будто бы она выбирает сама. По сути же, у неё была только иллюзия выбора; а Грэхард лишил её и этой иллюзии.
С несомненной ясностью Эсна поняла, что развод, даже если бы ей удалось его продавить, ей ничем не поможет. Она никогда не станет свободной. Весь вопрос для неё состоял лишь в том, чтобы выбрать, чья воля будет определять её жизнь.
С другой стороны, не то чтобы даже выбор такого свойства перед ней стоял: владыка недвусмысленно дал понять, что не остановится ни перед чем, но не отпустит её. Мысль же о том, что её самоуправство приведёт к гибели близких, сводила её с ума.
В характере Эсны хватало своих недостатков, обусловленных нравами того общества, в котором она жила. Борец по натуре, она так привыкла подчиняться и приспосабливаться, что ей уже и не по силам стало бы бунтовать по-настоящему.
Единственный вид бунта, на который она была способна, — не сдаваться. Каковы бы ни были обстоятельства, Эсна умела извернуться в них так, чтобы это соответствовало её намерениям.
Она осознала, что противиться Грэхарду — путь тупиковый. Их силы несоразмерны, и из любого столкновения с ним она неизбежно выйдет проигравшей. С другой стороны, одержимость Грэхарда играла с ним злую шутку: он становился управляем.
 
Хорошенько поразмыслив, Эсна пришла к выводу, что, коль скоро ей всё равно суждено всю жизнь провести в ярме, нынешнее ярмо выглядит привлекательнее других, потому что чувства владыки становятся тем слабым местом, на котором она может сыграть.
Придя к этому выводу, она неизбежно задумалась о том, как бы она употребила свою свободу, если бы она у неё была, и как бы она могла получить сейчас что-то из того, что дала бы ей свобода.
Ей, увы, хотелось слишком глобальных вещей — как-то изменить всё в Ньоне так, чтобы женщина здесь смогла быть равной мужчине, самодостаточной. Чтобы больше ни одну женщину не могли просто запереть в доме мужа и никуда не отпускать. Чтобы ни одной женщине не запрещали учиться грамоте. Чтобы женщины в Ньоне не гасли, как Ална, не сидели всю жизнь взаперти, как Анхелла, не устраивали свои дела тайком, как княгиня.
Это была слишком амбициозная мечта; даже у их более прогрессивных соседей самостоятельная женщина была событием, из ряда вон выходящим. Эсна не питала иллюзий: если даже в свободолюбивой Анджелии не удалось добиться серьёзных успехов на этом поприще, то здесь, в патриархальном и консервативном Ньоне, нет никаких шансов.
Эсна поняла, что дело, которое она задумала, требует усилий нескольких поколений. Что она в своей жизни может лишь заложить начала этого дела, и воспитать своих детей так, чтобы они продолжили этот путь, и, возможно, через сто, двести, триста лет — но всё же пришли к успеху.
По крайней мере, её задача определилась, и здесь находился тот несомненный плюс, что Ньон существенно отставал от других стран в плане прогресса по женскому вопросу. Поэтому Эсне не нужно было что-то изобретать: ей было достаточно изучить, что уже сделано в других странах, и попытаться повторить то, что в её власти.
Но чтобы начать работу — нужно было добраться до библиотеки.
А чтобы добраться до библиотеки — нужно было примириться с Грэхардом.
Эсна чувствовала глубокую внутреннюю тоску, обречённо осознавая, что ей нужно преодолеть себя и научиться играть по правилам владыки, чтобы суметь использовать его в своих целях.
Она как раз продумывала свою новую стратегию, как в её однообразную жизнь ворвалось неожиданное событие — явление Дерека.
Он пришёл вечером, на закате. Пускать к Эсне не было велено никого, но Дерек, который не первый год держал в своих руках управление бытовыми нуждами Цитадели, имел большое влияние на стражников, поэтому часовой у дверей Эсны охотно отвернулся и сделал вид, что ничего не видел. В конце концов, в Цитадели Дерек был первым лицом после самого владыки, и столь часто выступал исключением из любых приказов, что это даже не казалось нарушением.
Увидев его, Эсна невольно вскрикнула: всю левую часть его лица украшал отвратительный свежий кровоподтёк. В закатных красных лучах он казался особенно страшным.
— Что с тобой случилось? — бросилась она к нему в тревоге, но замерла, не дойдя, натолкнувшись на его непривычно серьёзный и мрачный взгляд.
— С чердака навернулся, — сухо повторил придуманную сегодня ложь он, прислоняясь к закрытой двери спиной и локтями.
Он не отрывал от неё глаз — странных и незнакомых, потому что странно было видеть его без улыбки, без привычных искорок во взгляде, без какого-то неуловимого ощущения лёгкости, которое, казалось, влетало в любое помещение вместе с самим Дереком.
Эсне стало страшно; она подумала, что произошло что-то совершенно кошмарное, поэтому вздрогнула от удивления, когда он неожиданно заявил:
 
— Я уезжаю.
— Куда? — удивлённо моргнула она, пытаясь понять, почему эта простая фраза прозвучала настолько драматично.
Он усмехнулся правой половиной лица — левой двигать было больно — и пояснил:
— Далеко.
Это ничего не объяснило, поэтому Эсна удивлённо поморгала ещё и переспросила: