Князь Ядыгар (СИ)

  
Князь Ядыгар
   
Пролог
 
Феодосия. Местечко Шах-мамай. 187... г.
Невысокий, крепкого телосложения старик с выделяющимся подбородком и седыми бакенбардами, одетый в роскошный бархатный халат, стоял у берега моря с зажатой в руке кистью. Мягко улыбаясь, он рассматривал то утопающие в молочной дымке далекие горы, то смыкающее на горизонте море с синими небом, то медленно плывущий корабль, окутанный громадой белоснежных парусов. Взгляд его неспешно скользил дальше: по гладкой поверхности изумрудного моря, повторяя изгибы белых бурунов у берега; на мгновение останавливался на изогнутых ракушках, перламутровые бока которых выглядывали из песка. 
Все эти красочные голубые краски моря и небо, перетекающие друг в друга мягкие тона и полутона, вкупе с криками чаек и мерным шевелением волн будили в его душе удивительное, почти экстатическое, чувство умиротворения. Испытываемые им в это мгновение посторонние эмоции, желания словно растворялись в физически ощущаемом спокойствии вселенского масштаба. Он внезапно осознал, что именно это чувство и есть конечный итог всего, Альфа и Омега человеческой жизни, когда ты одновременно осознаешь и конечность и бесконечность своей жизни, жизней других живых существ и суетность всех наших желаний, мечт, бед и потребностей. Вся эта наносная мишура в мгновение ока была смыта словно волной так любимого им моря.
Это ощущаемая им почти божественная осознанность своего существования настолько потрясла старика, что он нервно вздрогнул. Потом, обнаружив в своей руке кисть, подошел к стоявшему им мольберту с белоснежно белым холстом. Он чувствовал, что ему срочно нужно запечатлеть то, что он ощущал. 
Кисть в его руке словно стала живым существом. Она не просто касалась загрунтованного холста, она жила на этой белой сцене. Быстро появляющиеся мазки зеленого, белого, синего, а потом снова зеленого цветов накладывались один на другого, создавая глубокий будто идущий из глубины изумрудный свет. На верху крутящиеся движения кисти создавали белыми мазками невесомые, пушистые облака, медленно плывущие куда-то в даль. Ближе к центру начинал появляться темный силуэт деревянного парусника с расправленными парусами, едва надутыми ветром. 
– Господи, Ваня! – вдруг раздался испуганный женский вскрик. – Что э...? – голос дрожал и был едва слышен. – Ваня...
Старик резко обернулся. В нескольких шагах от него застыл испуганно застыл силуэт моложавой красивой женщины, в глубоких черных глазах которой читался сильный испуг.
– Ваня..., – на ее глазах навернулись крохотные капельки слез, через мгновение скатившиеся вниз, к уголкам рта. – Это же так …
Она перевела взгляд на художника и замолчала. Женщина ни как не могла подобрать слова, чтобы описать нахлынувшие на нее эмоции. Она, действительно, испугалась того мощного чувственного напора, что исходил от почти готовой картины. В какие-то доли секунды ее словно сильным потоком воды окатило волной ярких, потрясающе живых образов. Это было то парение в синей высоте неба, то мягкое скольжение по поверхности моря, то погружение в неведомые толщи воды или глубины земли. Однако, одновременно, она испытывала и восхищение потрясающей красотой рождающегося изображения, казавшееся окном в другой, совершенно настоящий, живой мир. Казалось, сделай несколько шагов вперед, протяни руку и ты окажешься на другой стороне.
– … Так красиво, – наконец она смогла договорить. – Это божественно красиво! Это не похоже ни на одну из твоих картин! Мне кажется, я даже слышу крик чаек, летающих над нарисованным тобой кораблем. Как это получилось?
Ни говоря ни слова, старик подошел к ней и протянул к себе ее миниатюрную ручку, затянутую в шелковистую перчатку. Так, крепко прижимая к своей груди узкую кисть, он и простоял несколько минут. Наконец, художник прошептал:
– Я просто очень счастлив, Анна. Я бесконечно счастлив благодаря тебе ... и только сейчас я понял это окончательно и бесповоротно. Ты моя жизнь и судьба.
 
И долго еще стояли, прильнув друг к другу, фигуры Ивана и Анны, словно сросшиеся вместе кряжистый дуб и миниатюрная березка. За ними же еле заметно мерцал холст с почти законченным морским пейзажем, приглядевшись к которому можно было заметить много странного. Это и волнующееся море с перекатывающимися светлыми барашками, и бросающиеся в воду чайки с хищно оттопыренными клювами и лапками. Если же подойти еще ближе, то стало бы заметно слабое дуновение свежего морского бриза, несущего в соленый запах рыбы и водорослей.
  
Глава 1
 
Меня зовут Денис Антонов, тридцати двух лет отроду, и сколько себя помню, все время был помешан на картине «Штиль» Айвазовского. Боже, какое безумное число репродукций с этой картины покрывали стены и потолок в моей комнате… Крошечные с календариком, чуть больше из книг, большие из разворотов журналов, и просто огромные с музейных плакатов, которые родители каким-то чудом доставали на почте. 
Я часами мог молча и совершенно неподвижно сидеть возле такой репродукции и внимательно ее рассматривать. Вглядываясь в каждую закорючку, мазок и даже точку, всякий раз находил в ней что-то новое, особое и будоражащее меня. От этого занятия родители не могли меня оторвать ни мультфильмами, ни сладостями, ни новыми игрушками и книгами, ценность которых в моих глазах была несоизмеримо ниже мятой картинки из журнала. Даже вездесущий ремень, выступавший у отца главным инструментом воздействия на молодую поросль в моем лице, не мог поколебать моей страсти. 
Теплое желтое солнце на картине, оставляющее золотистую дорожку на синем море, встречало меня маленького утром, глядя с противоположной стены комнаты. Оно же сопровождало меня в школу, где на уроках я, школьник, украдкой любовался переливающими солнечными бликами на крошечной репродукции в своем кармане. Даже на экзамене, когда все нормальные выпускники прятали за пазухами шпаргалки, у меня во внутреннем кармане лежала аккуратно сложенная вдвое картинка «Штиля». 
Тогда, в детстве я особо не задумывался о причинах такого помешательства, считая это совершенно нормальным. Ведь одни собирали фантики от «забугорских» жевательных резинок, другие – пивные жестянки с красивыми надписями на иностранных языках, третьи – модельные машинки или солдатиков. Мои сверстники также, как и я, заставляли свои комнаты, полки, шкафчики десятками обожаемых ими предметов, долгое время рассматривали их, любовались ими. Они захлебываясь рассказывали о своих коллекциях и снисходительно поглядывали на тех, у кого не было ничего такого. Моя страсть меня также вводила в этот своеобразный круг «избранных». Мы вместе делились новыми находками и поступлениями, хвастались какой-то удачной покупкой. 
Необъяснимая страсть к картине позднее заставила меня выбрать профессию искусствоведа, на которую в «благословенные» либералами 90-е гг. даже с трудом набирали студентов. Бывшая супруга, с которой я познакомился там же, шутила, что я женился на ней только из-за ее специализации по живописцам маринистам, в частности, Айвазовском. Мол ее третий размер груди меня привлекал гораздо меньше, чем знания о черноморском периоде жизни и творчества Айвазовского. Конечно, в ответ на это я всегда смеялся и отшучивался. Правда, где-то глубине души мне было совсем не смешно, а даже напротив грустно! Мне было грустно от того, что я ее обманываю. Ведь ее высокая грудь с весело вздернутыми коричневыми сосками, действительно, не шли ни в какое сравнение с предметом моего обожания. 
 
Собственно, через год, когда мне стало совершенно ясно, что моя супруга не разделяла моей страсти, а бывало и высказывала презрение по этому поводу, мы расстались. Напоследок она обозвала меня сумасшедшим, я в ответ промолчал и вернулся к своей прежней жизни и к своему увлечению… поиску и коллекционированию всего, что имело хоть какое-то отношение к этой картине.
После развода и тяжелого разговора с родителями, я услышал нечто, что вдохнуло еще большую силу в мою страсть… В момент объяснения с родителями, мама, тяжело вздыхая, вдруг обронила, что зная во что превратиться моя жизнь, она много лет назад ни за что на свете не взяла бы маленького меня в тот черноморский музей, где выставлялась эта проклятая картина.