Я Распутин 4 (СИ)

— Это совпадение.
— Не уверен. Сейчас перетряхивают всю систему охраны и допуска, при расследовании выяснилось, что слуга нашел портсигар оставленным в курительной и перенес его на обычное место на столе кайзера. А через курительную прошло около тридцати человек, не считая прислуги. Это вносит ненужную нервозность и возбуждает взаимные подозрения.
— Ситуация не из приятных, согласен. Чего же вы хотите от меня?
— Мне кажется, что мы можем договориться избегать в будущем подобных демаршей.
Ну для этого все и затевалось, и я обещал Максу приложить все усилия и повлиять на русское командование и разведку в нужном ключе. Макс немножко отмяк и даже рассказал мне, какой переполох начался в Королевском дворце после обнаружения портсигара. На том и договорились — никаких акций против высших эшелонов власти.
Поколебавшись, я предложил Анечке прогуляться, припудрить носик. И когда она обменявшись взглядами с Фюрстенберг, вышла из-за стола, произнес по-английски:
— Дорогой Максимилиан. Я хочу неофициально заверить вас, что возможность переговоров не закрыта, мы готовы договариваться с Германией об условиях мира.
— Условия диктует победитель — поколебавшись ответил визави на языке Туманного Альбиона — Генералы еще не сказали своего слова.
— Вы проигрываете — пожал плечами я — Германия в стратегическом тупике. Блицкриг на Востоке и Западе не случился, пошла война на истощение. Плюс Австро-Венгрия. Ваше самое слабое звено.
Тут Макс поморщился, тяжело вздохнул.
— Во Франции вы гоните людей на линию Мажино — продолжил я дожимать немца — В Польше уперлись в крепости.
— Да, их модернизация стала для нас неприятным сюрпризом.
— А еще наши воздушные победы и виктории на море.
Тут лицо цу Фюрстенберга стало совсем кислым.
— Год, два такой войны на истощение и у вас закончатся мобилизационные ресурсы. Блокада ударит по экономике. Австрия — слабый союзник, Турция еще слабей и ненадежна, Италия колеблется и может переметнуться. Знаю, что вы сейчас прикладываете максимум усилий, чтобы Северо-Американские Штаты не вступили в эту бойню, но поверьте, английское лобби в Белом доме намного сильнее.
Макс задумался, я терпеливо ждал. И наконец, дождался
— Что же вы предлагаете?
— У нас в Антанте нет первой скрипки, но договориться о перемирии вполне можно. Дальше бал будут править дипломаты. Думаю, вполне можно оставить Германию в границах 14-го года, разумеется, без Эльзаса и Лотарингии. Австро-Венгрию придется раздробить. Какие-то небольшие репарации и ограничения армии, флота. Инспекции.
— Это неприемлемо! — отчеканил цу Фюрстенберг — Это мы наступаем в Польше. Это мы атакуем во Франции!
Я тяжело вздохнул. Сейчас все бесполезно, милитаристский угар. Прямо как у нас. Но ничего, пара тяжелых поражений и германские элиты задумаются. Надеюсь, мои зерна разумной политики упали в унавоженную землю.
— Не говорите нет. Посоветуйтесь, передайте мои предложения. Двери Таврического всегда открыты для посредников. Особенно, если это будет прелестная Анюта — я встал, поклонился подошедшей женщине. После чего пожал руку задумчивому Максу и пошел на вокзал. Пора было домой.
* * *
В Петербург я вернулся утренним поездом и первым делом помчался в Юсуповский, где меня уже ждал ворох корреспонденции и свежие выпуски газет.
Поперек первой полосы верхней, нашего “Слова”, шел заголовок “Подвиг Антипа Стрельцова” и я, не обращая внимание на прочее, схватил пахнущий типографской краской лист.
Так… карпатские перевалы… скрытно перебросили немецкую дивизию вместо австрийской… внезапная атака… роту сбили с позиций… защищать отход… меткий огонь… каждый выстрел — смерть противника… остался один… дострелял все патроны, собирал с убитых… подоспела помощь… немцы отброшены… девяносто семь убитых, включая четырех унтер-офицеров и гауптмана…
Ну нифига себе! Как у него винтовка не разорвалась? Я выдохнул и отложил газету — только для того, чтобы увидеть следующую с заголовком “Распутин и немцы. Переговоры в Стокгольме”.
   
Глава 13
 
Выстрелила по мне газета правых — Русское знамя. Но без конкретики. Никаких имен со стороны немцев, фотографий тоже не было — больше всяких домыслов и фантазий. Сепаратные переговоры, нож в спину всем славянам — вот это все. Все это было похоже на слив из аппарата Думы. Кто мог знать, что я еду “предупреждать” немцев насчет терактов? Ну Николай, который собственно и дал портсигар, само собой Столыпин. Несколько думских фигур. Поди выйсни, где протекло. Может пора сделать детектор лжи? Там же не сложно, все необходимые технологии уже существуют…
Пока суть да дело, с информационной бомбой надо было что-то делать. А что? Как положено черный пиар нейтрализовывать? Я поразмыслили и решил ни в коем случае не оправдываться (народ решит, что “нет дыма без огня”), а перебивать своей повесткой. Думал я, думал и созрел отправить сына вольноопределяющимся. В конце концов, князья и дети князей воюют, от фронта не бегают, так сибирский граф не хуже. Митя за последние годы в высших кругах поднатаскался, учителей ему и сестрам я нанимал, экзамен за гимназию сдал, годков ему девятнадцать — годен!
Но стоило объявить о решении, как немедля возникли два препятствия. И ладно бы только Парашка рыдала “Не отпущу!”, “Убьют!” — обычное дело. В тысячах крестьянских семей так сейчас женщины рыдают. Как ни цинично — поплачет и отпустит.
А вот наследник цесаревич не то чтобы против был, наоборот, очень даже за, но только в казачьи части. Ибо Алексей, как верховный атаман всех казачьих войск, желал, чтобы дружок служил под его началом. И вокруг Дмитрия взвился нежданный бюрократический хоровод — с одной стороны августейшее пожелание, с другой — ну не казаки мы ни разу, приказом сверху его в строй поставить можно, но как станичники такое воспримут? Насунули графа-молокососа, ничего не умеющего, вот и все. И будет вместо пропагандистского эффекта нечто обратное.
Решение нашел Северцев. По службе он частенько бывал со мной рядом, всю эту катавасию видел и слышал, затем переговорил со своими и “Санкт-Петербургская походная станица” приняла меня в почетные казаки. Александр Розенбаум, издание первое, дореволюционное. Осталось подстричься налысо и спеть что-нибудь про молодого есаула.
Но несмотря на всю абсурдность, все препоны это сняло молниеносно — сын казака суть казак, а что шашкой махать не умеет и пикой колоть не обучен, так определим его в казачью артиллерийскую батарею.
Вместе с Митей добровольцами записались приехавшие из Тюмени Аронов и Распопов, следом, глядя на них, еще с полсотни питерских небесников. И мы забубенили такие проводы, что Питер вздрогнул. Алексей явился провожать со свитой “мечта фалериста”, столько орденов на них было понавешано. Пришли колонисты, ребята из стрелкового союза, небесники…
Песни, гармошка, танцы и ангажированная пресса. “Сын и ближайшие сотрудники Распутина уходят добровольцами на войну”. Под это дело я объявил об открытии за свой счет школы медсестер и снаряжении санитарного поезда.
Удивил глава столичных небесников — Мефодий. Под самый конец торжеств он притащил целый чумедан, набитый купюрами.
— Триста тысяч! — похвастался экс-боцман — Считай, Григорий Ефимович, давай расписку
— Откуда столько?? — подивился я
— Пожертвования от небесников, иоанитов, да и простой народ насыпал много. Нежели мы хуже этих, из Мариинского театру?
Был на проводах и Палицын — заскочил буквально на пятнадцать минут, посмотрел, покрутил усы, пожаловавшись мне, что мало таких событий, а надо бы в окопах дух поднимать.
На первый взгляд с пиаром и пропагандой в России все нормально, но только на первый. Военное командование сильно ограничило доступ прессы в окопы, но не позаботилось толком, чем образовавшуюся пустоту заполнить. Газеты военведа, исправно поступавшие на фронт, сообщали чрезвычайно важные сведения о перестановках в военном министерстве, печатали приказы, которые и так доводили о солдат и прочую унылую муру. Неудивительно, что газеты эти мгновенно расходились… на самокрутки. Ничего интересного для рабочих и крестьян в серых шинелях, тем более написанного не шершавым бюрократическим слогом, а простым и понятным языком, там не было.