Тринадцать (СИ)

Оливия медленно слезает со стола и судорожно выдыхает, прежде чем начать трясущимися пальцами расстегивать пуговицы на жилетке.
— Что ты делаешь? — хрипло спрашиваю я, пытаясь прийти в себя после ее признаний.
— Я не хочу ждать десятого свидания, Остин, — шепчет она, пока я удивленно смотрю в ее темные зеленые глаза.
Осознав сказанное ею, молниеносно стягиваю штаны вместе с трусами. Так быстро я еще никогда не раздевался. Лив громко смеется, пока я подхватываю ее на руки и несу на кровать.
— Я раздену тебя быстрее, Мышонок, — улыбнувшись, произношу я.
В считанные минуты ее форма разлетается по всей комнате, и Оливия пытается прикрыться простыней.
— Лив, ты действительно готова?
Прикусывает губу и кивает.
— Тогда доверься мне, — шепчу. — Тебе нечего стесняться. Ты прекрасна. — Целую ее. Так сладко, что сам покрываюсь мурашками от удовольствия. Своей рукой касаюсь ее руки, сжимающей кусок ткани, и заставляю расслабиться. Она перестает держаться за простыню и запускает руку мне в волосы. По движениям ее бедер понимаю, что она уже на грани, как и я. Просовываю руку между нами и убираю в сторону этот жалкий кусок материи, мешающий мне жить, а затем обвожу ладонью ее силуэт. Разрываю поцелуй, пытаясь привести дыхание в норму, тянусь к прикроватной тумбочке и, позаботившись о защите, хрипло спрашиваю:
— Ты уверена?
— Да. Я люблю тебя.
Это признание важнее всего в целом мире. Смотрю в ее влюбленные глаза и понимаю, что хочу видеть их такими вечно.
— И я люблю тебя, — шепчу я, чувственно целуя ее губы.
Оливия притягивает меня ближе, вцепившись в мои плечи. Ощущение близости ее тела заставляет кровь в моих венах кипеть. Наши руки и ноги переплетаются. Чувства обостряются. Дрожь вибрациями проходит по каждой клеточке кожи. А нервные окончания накаляются до предела.
Лив отдает мне всю себя, целиком, надеюсь, навсегда. Она ощущается как искупление, о котором я мог только мечтать. Мир начинается и заканчивается ею… Оливия и есть мой мир.
Мы сводим друг друга с ума своими ласками. Целуемся, стонем, кусаемся, отрываясь только, чтобы глотнуть воздуха, а затем снова сливаемся в одно целое. Не только наши тела сливаются воедино, но и наши души. Дышать становится невозможно. Звон в ушах оглушает, в глазах появляется спектр всех цветов, а мир вокруг перестает существовать, когда мы оба выдыхаем имена друг друга и окончательно теряемся где-то далеко, в том самом Бермудском треугольнике.
Какое-то время мы молчим, пытаясь отдышаться и прийти в себя. Лив лежит на моей груди и водит своим тонким пальчиком по линии моего подбородка. На ее щеках — румянец, волосы немного спутались и раскидались по моей руке, а ее глаза сияют.
— Это было… — начинаю я, поглаживая ладонью ее обнаженный силуэт.
— Офигительно, — выдыхает она.
— Я хотел сказать «волшебно», но твой вариант тоже неплох.
Смеется.
— Мышонок, знаешь что?
— Что?
— Я ведь никогда не пел тебе серенад.
Оливия вскидывает бровь и, пытаясь сдержать улыбку, произносит:
— И ты решил спеть сейчас?
— Да. — Киваю я и встаю с постели.
— Господи, Остин, ты голый! — визжит она.
— Да, детка. И ты тоже, — усмехаюсь и подмигиваю я, пока Лив садится в кровати, прикрываясь простыней, и закрывает руками лицо.
Подхожу к шкафу и достаю из него гитару.
— Ты готова?
Ливи широко улыбается и мотает головой в стороны, а я начинаю петь:
— Lo-o-o-o-ve, lo-o-o-o-ve, lo-o-o-o-ve.
— Битлз?
— Lo-o-o-o-ve, lo-o-o-o-ve, lo-o-o-o-ve, не сбивай меня с ритма, детка. Lo-o-o-o-ve, lo-o-o-o-ve, lo-o-o-o-ve.
Оливия уже просто валяется на кровати и громко хохочет, пока я исполняю для нее TheBeatles — All you need is love, потому что все, что мне нужно, — ее любовь.
[1] Билли Миллиган — один из самых известных людей с диагнозом «Множественная личность» в истории психиатрии.
  
Эпилог
 
Оливия.
Два года спустя.
— Куда мы едем?
— Мышонок, от того, что ты будешь спрашивать меня об этом каждую минуту, ничего не изменится.
 
— Откуда тебе знать?
— Лив, мы почти приехали.
— Куда?
— Боже, детка, у меня гребаное дежавю, — Стоун уже перестает сдерживаться и начинает смеяться.
Он останавливает свой новый изумрудный «Роллс-Ройс» и касается моей руки. Я не могу ничего видеть, потому что этот умник опять заставил меня надеть на глаза повязку.
— Лив.
— Да?
— Я люблю тебя.
— Твой голос звучит так, словно сейчас в рабство меня продашь.
— Практически.
Мои брови взлетают вверх.
— Ты совсем рехнулся?
— Тебе известно, что да, так зачем тогда спрашиваешь?
Он усмехается, а мое воображение рисует на его щеках эти милые ямочки. Бесит, не могу!!!!
Слышу, как Остин открывает водительскую дверь, а затем она закрывается. Мое сердцебиение вдруг учащается, как в те самые моменты, когда на Остине фолят во время матчей его футбольного клуба «Манчестер Юнайтед». Но уже через секунду чувствую, как открывается дверь с моей стороны, и сердце успокаивается. Остин берет меня за руку и помогает выйти из автомобиля.
— Осторожно, ступеньки.
Вместе мы поднимаемся по ступенькам, и Остин хрипло произносит:
— Можешь снимать повязку.
Срываю повязку и начинаю осматриваться по сторонам. Уже вечер, и небо сейчас окрашено розоватым светом уходящего за горизонт солнца. Мы стоим на небольшой площадке из коричневой плитки возле двухэтажного белого дома с большими двойными дверями с вставками из зеленой мозаики, по верху которых вниз тянется плющ. Под многочисленными арочными окнами стоит множество горшков с разноцветными бегониями, а на втором этаже балконы украшены большими фикусами. Затем перевожу свой взгляд на Остина, ставшим за эти два года еще обаятельнее. Теплый апрельский ветерок развевает его взъерошенные светлые волосы, а лучи солнца золотом переливаются в ярких голубых глазах.
— Здесь красиво. А где конь? — интересуюсь я.
— Кто?
— Конь. Раз у тебя дежавю, то я думала, ты снова коня приведешь.
— Детка, я никогда не повторяю что-то дважды, — закатив глаза, произносит Остин, а затем добавляет: — Ну, если речь идет не о том, чтобы делать это с тобой в постели.
Теперь глаза закатываю я.
— Так зачем мы здесь?
Остин шумно выдыхает и подходит ко мне ближе.
— Потанцуй со мной?
Непонимающе смотрю на него.
— Остин, здесь же нет музыки.
Вдруг откуда-то из-за кустов появляется саксофонист, который начинает играть ту самую песню, которую пел мне Остин. Вспомнив об этом, я запрокидываю голову и громко смеюсь. Стоун обнимает меня за талию и берет мою руку в свою. Мы танцуем, смотря друг на друга влюбленными глазами, а затем он произносит.
— Этот дом наш.
Вскидываю бровь.
— Ты купил нам дом?
— Я купил нам дом. Он тебе понравится.
— Он мне уже нравится. Но зачем, ведь я и так почти все время провожу в твоей квартире недалеко от стадиона.
Остин молчит.
— Остин?
— Хочу, чтобы здесь мы стали семьей.
Воздух будто выбивают из легких, сердце норовит вылететь из груди, на глаза наворачиваются слезы счастья, когда я вижу, как Остин опускается передо мной на одной колено.
— Мышонок, ты украла мое сердце в тот самый день, когда дала мне номер «Тет-а-тет клаба» вместо своего. А когда ты включила в моей машине песню группы Битлз, я понял, что хочу жениться на тебе. Два долгих года я не делал этого, потому что твой отец сказал, что расчленит меня и спрячет мои останки рядом с останками монашки в Уитби, если я сделаю это до того, как ты окончишь университет. Понятия не имею, о чем он говорил, детка, но звучало дико страшно. Но теперь, когда тебе осталось учиться всего два месяца, я хочу спросить… Лив, ты согласна, наконец, узнать, любишь ли ты целоваться под дождем со мной, и, когда полюбишь, делать это пока смерть не разлучит нас?