Базилика

— Феллини и его женщины — как и любой итальянец. А знаешь ли ты, что все итальянские католики, которые целуют перстень и любят папу, рождают меньшее количество детей, чем в любом другом месте на земле? Пол, может, на них прикрикнуть? Войтыла так и поступал и добивался чего хотел. Может, нужно сказать им, чтобы занялись делом в своих спальнях — в любых позах, какие нравятся. Представляешь, какой шум поднимут традиционалисты? Поругание! Осуждение! Может, даже раскол. И все-таки ты когда-нибудь слышал, чтобы кто-то осудил папу? Они мне верны. Пока смерть не разлучит нас.
Он замолчал, тихонько выстукивая дробь пальцами на руле. Я простой брат, но я не идиот. Поэтому я произнес:
— Ты попал в какую-то серьезную переделку и думаешь, что тебе угрожают. Что? Кто?
Он снова пристально посмотрел на меня и на этот раз ответил:
— Все намного неопределеннее, чем ты думаешь. Я даже не знаю точно, что я хочу сделать или чем это может обернуться. Я продолжаю размышлять. Если американцы что-то учуяли, об этом стоит задуматься. И ты прав, я — эгоист. Утром я извинюсь перед своей охраной.
— Творить добрые дела никогда не поздно, — поддразнил я. Это была его любимая фраза.
— В самую точку, — улыбнулся папа, — а теперь давай-ка выпьем, hermano.
— Здесь? Сейчас? На Виа Венето? Давай!
— Можешь на меня положиться. Сегодня ночью у меня, как ни странно, есть деньги, я одолжил у Дона Винченцо, — сказал он, назвав пожилого прижимистого священника, следившего за хозяйственными счетами в Апостольском дворце. Примерно шестью месяцами ранее мы распили бутылку вина в баре, где собираются рабочие, в трущобах на окраине города, и нам пришлось поволноваться, когда Треди понял, что у него с собой нет денег. К счастью, денег, что оказались у меня, хватило, чтобы расплатиться.
— Я похож на киноактера?
Он надел темные очки и бесформенную фетровую шляпу, еще на нем была желтовато-коричневая куртка.
Это было безумием. И что мне оставалось делать в такой ситуации? Затолкать папу в багажник и быстро доставить его в Ватикан?
— Нет уж, извини. Целомудрию Аниты ничто не угрожает, — сказал я, покорно выходя вслед за ним из машины. — Но я бы не сказал, что ты сильно похож на папу.
— Столько стараний, и все — ради маленьких удовольствий.
Треди обладал поразительным ощущением, как выйти сухим из воды. Он знал, что люди видят то, к чему привыкли. Он этим пользовался. Той ночью мы расположились за столиком на тротуаре под навесом в плохо освещенном уголке.
Если бы вы спросили официанта, как впоследствии это сделали репортеры и полицейские, то он ответил бы, что двое мужчин средних лет зашли пропустить стаканчик. Посетители говорили на хорошем итальянском, но не так, как жители Рима, а как испанцы или, может, латиноамериканцы, бизнесмены, банкиры или даже священники. Определенно состоятельные и вежливые, но это все, что можно о них сказать.
Я пил крепкий кампари. Папа потягивал прозрачную граппу из альпийских груш. Я поглощал арахис, а он уминал гигантские зеленые маслины, запивая их бренди.
Ниже по улице, на углу, огни телевизионных прожекторов и вспышки фотокамер заливали светом вход большой гостиницы — репортеры снимали дефиле светского общества в вечерних нарядах. За столиками вокруг нас группками расположились американские туристы. На состоянии некоторых из них еще сказывалось выпитое за обедом кьянти, и они весело склоняли падежи на своем несуществующем итальянском языке. Это были американцы из разновидности гигантов с тройными подбородками; ширококостные мужчины с животами, свешивавшимися поверх белых ремней, и большие женщины в широких одеждах, с огромным количеством косметики на лицах и невероятно светлыми волосами. По-моему, милые ребята, если вам доводилось с ними общаться. Они были в том возрасте, когда фильм «Дольче вита» не только помнят, но даже вспоминают, что видели его, учась в колледже.
— Знаешь ли ты, Пол, чего бы мне действительно хотелось прямо сейчас? — спросил папа, кладя очередную оливковую косточку в кучку в большой стеклянной пепельнице. Я подумал, что, наверное, он скажет «увидеть Аниту Экберг», но не угадал. — Отбить подачу. Встать с легкой битой и отбить сотню подач. Мне бы хватило сотни, чтобы прийти в норму. Наверное, я натру себе мозоли, но можно надеть перчатки, это помогает. Ты знал, что в один год я отбил почти триста подач?
 
Я знал. Он рассказал мне об этом в первый день нашего знакомства в Майами и с тех пор успел повторить не менее пяти раз.
Мы болтали, и я почувствовал, что он расслабился. Когда он расслаблен, то выпивает второй бокал траппы, смакуя.
— Оливки и холодные груши. Что за сочетание! Бог, несомненно, любит оливки и груши. Можешь мне поверить, Пол.
Он рассмеялся над своей несмешной шуткой.
— Знаешь, Пол, еще ребенком, там, на Островах, — он всегда называл свою страну «Острова», хотя это было не так, — я играл в бейсбол в любую свободную минуту. Я знал, что рожден для профессионального спорта, но, когда мне исполнилось шестнадцать, вмешалась реальность. Словно трудный крученый бросок по дуге, который парализует, и ты чувствуешь себя полным дураком. Так я и стал священником — что еще я мог поделать? И все-таки… из всех удовольствий в жизни одно из самых лучших — это хороший удар. Понимаешь, о чем я? Мощная подача, ты прицеливаешься и — удар! Ни одна вещь в мире не способна вызвать подобное неподдельное возбуждение. Хороший удар битой. Si, senor.  [61]Что может быть лучше хорошего удара, Пол?
— Секс.
— Почему-то я знал, что ты это скажешь.
— Я тоже никогда не мог послать крученый мяч.
— Ты когда-нибудь видел мою стойку с битой? Смотри, — сказал папа. Он вскочил на ноги, сжал правой рукой большой палец левой, слегка согнул ноги в коленях и поднял руки так, что почти закрыл щеки.
— Обычно я стоял довольно свободно и заводил биту вверх, вот так. А теперь я постарел, и мне сложнее принимать скоростные подачи, поэтому я компенсирую это вот так, более точным ударом. Забудь о длинных ударах.  [62]Сконцентрируйся на быстрых, низко посланных.
Он махнул воображаемой битой — хороший точный удар.
— Третий страйк  [63]— добродушным голосом отозвался американец из компании туристов, расположившихся за ближайшим столиком.
— Аут, кетчер ушел на обед, — сказал я.
Этим бы все и закончилось, но один из туристов, грузный седой мужчина с красным от вина лицом, поднялся со своего стула, демонстрируя грацию слона. Забросив в рот две оливки и перегородив собой тротуар, он заявил:
— Хорошая стойка с битой зависит от запястий, а также от переноса в нужный момент веса с ноги, что отставлена назад, на ту, что впереди. Смотрите.
С этими словами он встал в стойку, сделал большой шаг вперед, свел руки дугой и привел запястья в нужное положение.
— Давай, давай, Арчи, — крикнул один из его друзей, а другие зааплодировали.
— Хороший замах, — сказал я и отвернулся. Треди пора было отправляться обратно. Следующее, что они сделают, это пригласят нас за свой столик, чтобы Арчи и епископ Рима могли потравить бейсбольные байки.
Папа продолжал наблюдать за американцем, и, когда женщина взвизгнула «Арчи!», я обернулся и понял, что произошло.
Мужчина упал с лицом красным, как свекла, хватаясь руками за горло. Он страшно хрипел, это был хрип умирающего.
Черт! Я подскочил, но папа был уже рядом. В три огромных прыжка он оказался за спиной американца. Он обхватил его, сдавив кулаками область под грудиной, и когда я рванулся на помощь, то заметил, как заиграли мускулы на руках папы. Он резко сжал мужчину. Хрип изменился высоким сипом, но больше ничего не изменилось.
— Чертовы оливки! — буркнул папа. Он снова сжал американца, и в этот раз из его рта вылетели две покрытые слизью оливки. Одна по касательной задела мне глаз, а другая отскочила от щеки. Это могло показаться забавным происшествием, если бы глаза американца не вернулись в свои орбиты, и он за несколько страшных секунд из ярко-красного не превратился в бледно-серого. Мы с папой стояли на коленях, мужчина лежал между нами, а вокруг теснились вопившие американцы, официанты и прохожие.