Малакай и я (ЛП)

— Эстер?
— Да? — Я оглянулась, а она протягивала мне ланчбокс с бенто. (Прим. пер.: бенто (bento, яп. obento) — упакованная порция еды; включает рис, рыбу или мясо и один или несколько видов нарезанных сырых или маринованных овощей в одной коробке с крышкой) Я уставилась на прозрачные контейнеры.
— Нет, не нужно…
— Палочки или вилку? — Она подняла оба прибора, намеренно перебивая меня, что значило, что она не примет отрицательного ответа.
— Палочки, пожалуйста, — сдалась я, беря их и бутылку воды из ее рук.
— Надеюсь, ты голоден, Малакай.
— Умираю от голода, если честно.
Он подошел к ней и взял ланчбокс и палочки.
— Эстер, как ты это допустила? — Нахмурилась в его сторону Кикуко, передавая ему, как и мне, воду.
У меня отвисла челюсть.
— Что? Я ему не... — остановилась я, и она увидела, как он посмеивается надо мной.
— Сиделка? Служанка? — спросила она, повязывая салфетку на шею мистеру Ямаучи и поднося ему ложку с едой.
— Я ему не жена. И все же так получилось, что утром я сделала ему завтрак.
— Так получилось? — Малакай разулся и поставил обувь у края одеяла, прежде чем сесть. Что я бы оценила, если бы в то же самое время он ко мне не придирался. — То есть ты не помнишь, что сегодня утром никто не просил тебя врываться в мою комнату, заставлять меня просыпаться и принуждать позавтракать?
— Меня попросили. Меня попросил дедушка, забыл? Не шутка ли? Девушки моего возраста имеют дело с огромными плюшевыми медведями и охапками роз. А я? Я подбадриваю тридцатиоднолетнего мужика. Aigoo, — вздохнула я устало.
— Тридцать, — прошептал мистер Ямаучи, и я тут же замолчала, чтобы послушать его. — Хороший возраст. Тридцать. Стоя у пропасти. — Кивнул он сам себе, втягивая маленький рисовый шарик с ложки и не отрывая взгляда от цветов. — Мне кажется, я тут уже бывал.
Кикуко улыбнулась, сняла обувь и села на одеяло у его ног, в то время как он снова погрузился в себя. Я сделала то же самое: сняла ботинки и присела рядом. Я хотела задать ей вопрос, но Малакай влез раньше:
— Почему тридцать — хороший возраст, если он рядом с пропастью?
Кикуко сделала глубокий вдох и повернулась ко мне.
— Можно я ему расскажу?
— Да, пожалуйста.
— Полагаю, раз у вас с собой было четыре обеда для нас четверых, эта встреча не просто удачное совпадение? — спросил Малакай, глядя на нас по очереди. — Так что вам нужно мне рассказать?
Черные глаза Кикуко снова вернулись к нему.
— Почему Косуке и я будущие легенды этого города.
Полностью внимая ей, я с нетерпением ждала, когда она начнет. Да и кроме того, когда еще я смогу увидеть настоящего мастера ракуго? (Прим. пер.: Ракуго (яп. 落語, дословно «падающие слова») — японский литературный и театральный жанр, созданный в XVI-XVII веках. Под этим названием обычно известны миниатюры, исполняемые профессиональными рассказчиками (ракугока) на эстраде или сцене театра есэ. Как по форме, так и по содержанию ракуго разнообразны. Иногда они имеют характер анекдота, иногда же представляют собой довольно длинный рассказ) Ракуго — искусство рассказа — появилось задолго до театра, кино и даже романов. Каждый мог рассказать историю, но лишь некоторые — слиться с ней. Ракугока может сыграть роль дюжины персонажей, заставляя вас поверить, что каждый их них — отдельная личность, но все заключены в одном человеке. (Прим. Ракугока — тот, кто выступает в жанре ракуго)
Но не в любом человеке... а в Кикуко Ямаучи.
ГЛАВА 9. БУДУЩАЯ ЛЕГЕНДА КОСУКЕ И КИКУКО ЯМАУЧИ
МАЛАКАЙ
Она села на колени и положила перед собой маленький бумажный веер. Мы с Эстер молча ждали. Наблюдая, как она сняла и убрала назад кепи и распустила темные с проседью волосы. Она улыбнулась нам обоим, и улыбка Кикуко отразилась во всем ее лице. Глаза сузились, и из-за возраста появились морщинки вокруг рта, но она демонстрировала их с гордостью.
 
— Почему Косуке и я будущие легенды этого города. Простите меня, я давно уже это не делала.
Она произнесла это мягко, глубоко вдохнула, взяла веер и начала.
— Девочке было шесть, она не понимала окружавшего ее страха... — Она сжала, словно хотела сломать его пополам. — Зачем мама ходит так быстро даже днем, стискивая ее руку и более того — всю ладонь полностью, потому что девочка мала, самая маленькая из всех детей Сато, и так как она единственная девочка, мама боится ее отпускать, словно больше никогда не коснется ее.
Кикуко развернула веер, слегка обмахнула себя. И радостно добавила:
— Мысль, возможность, шанс, которые никогда не приходили в голову маленькой девочке, потому что она не знала Америки, хотя здесь она родилась, здесь выросла и жила. Америка — это не просто место или страна, Америка была ее. Земля свободных и родина смелых — это ее земля. Поэтому девочка беззаботно шла домой к своему учителю на угол Мейпл и Фифс Бэнк. Иногда она даже задерживалась допоздна, а раз она была смелой, то не боялась темноты.
Кикуко резко сложила веер, схватив его обеими руками. Улыбка угасла, глаза казались потухшими, когда голос стал более жестким, но по-прежнему эмоциональным. Он был наполнен смесью замешательства, боли и печали.
— Она не боялась темноты, поэтому в темноте монстры не появлялись. Они не вылезали оттуда с когтями, острыми, как бритва, зубами или бусинами красных глаз. Потому что это были не монстры, а люди. И пусть у них не было когтей, но было иное оружие в их руках — бумага. Важная бумага. Бумага говорила, что маленькая девочка была не американкой, а японкой, и поэтому она больше не могла просто так гулять, а отец сказал ей никогда не показывать храбрость ее сердца, потому что это могут ошибочно счесть за предательство.
— Все еще ничего не понимая, маленькая девочка уехала вместе с остальной своей нацией, ведь теперь у нее была национальность, отделившая ее от других, национальность, которая выселила их из дома на Фифс Бэнк в новый дом в кемпинге Белла Виста — названом так по жившим там итальянцам. Итальянцы рассказали ей то, что скрывали ее родители и братья; что Америка участвовала в мировой войне и воевала именно против ее народа. Поэтому американцами они больше не могли быть. Кемпинг Белла Виста был не кемпингом, а тюрьмой с красивым видом.
— Девочка плакала, потому что не понимала, она была за тех и других, она хотела быть хорошей для обоих народов, но это было бы предательством. И так она плакала каждый день у забора, плакала даже когда ее покрывало снегом впервые недели марта.
Кикуко сгорбилась и вся затряслась, и чем больше я смотрел на нее, тем меньше ее там оставалось, и когда я моргнул, то увидел маленькую девочку, сидящую у забора в снегу, она рыдала так безутешно, что еле могла дышать, а когда ей удалось вдохнуть поглубже, она зарыдала еще сильнее.
Март 1942 — Кемпинг Белла Виста, Монтана.
— Как тебе удается плакать? — Навис над ней маленький мальчик. Его черные волосы стали влажными от снега, а белые уши от холода понемногу розовели.
Девочка взглянула на него и вытерла лицо.
— Мне грустно!
— Я знаю, но откуда у тебя слезы? — спросил он с любопытством, и его круглое лицо замерло напротив ее.
— Что? — Она отодвинула голову и уставилась на него.
Он продолжал смотреть на нее.
— Ты плакала здесь вчера, и позавчера, и позапозавчера. У тебя еще остались слезы?
 
— Я выпила океан! Оставь меня одну! — Она оттолкнула его, вставая со снега, и сердито зашагала к другой части обтянутого колючей проволокой забора.
— У тебя снег на заднице! — крикнул он ей вслед.
Она подпрыгнула, словно от толчка, и повернулась, чтобы посмотреть на него, в то же время прикрывая себя сзади руками. Мальчик смеялся над ней.