Мир в XX веке: эпоха глобальных трансформаций. Книга 1
Межвоенный период в истории науки — это время укрепления и становления национальных научных школ и академических сообществ, при этом важнейшую роль в данном процессе занимает рост государственной организации и финансирования науки. Национальный фактор после 1914-1918 гг. является определяющим не только в социально–политическом процессе, но и в научном развитии в целом. Специфика и сложность становления самодостаточной национальной науки (включая роль идеологического и поколенческого факторов) объясняется помимо сильного давления государства также и более общим объективным процессом становления крупных централизованных национальных научных школ (с опорой на научно–исследовательские институты) на месте прежнего «космополитического» сообщества выдающихся университетских профессоров начала века, зачастую с европейским образованием и связями. Одной из форм организационной и содержательной перемены состава самого понятия и института науки и научной деятельности в первой половине XX столетия было создание советской модели развития науки.
В США в 1917 г. по инициативе Дж. Э. Гейла был создан Американский национальный исследовательский совет, в Великобритании — Департамент научных и индустриальных исследований, во Франции — Государственный секретариат (управление) изобретений и Секция приложения наук к промышленности в рамках Академии наук, Комиссия по изучению естественных производительных сил (КЕПС) и Комиссия по изучению племенного состава населения (КИПС) — в составе Российской академии наук (последняя — с 1917 г.) Для межвоенного развития важную роль играет выход на интернациональную арену крупных американских частных фондов, в которых сами ученые выступают не только как соискатели, исполнители или консультанты, но и сами становятся крупными администраторами программ или кураторами целых направлений.
В связи с этим следует указать и на одно очень важное исключение в системе строительства самодостаточной науки: в середине 1920‑х годов своего рода заменой прежних довоенных командировок (в том числе математика П. Александрова) стали стипендии фонда Рокфеллера. На его стипендии стажировались у В. Паули в Лейпциге и М. Борна в Гёттингене создатели отечественной ядерной физики — Я. И. Френкель, Ю. А. Крутков, В. А. Фок. Во многом благодаря этим командировкам (оформленным через Наркомпрос) был обеспечен рывок советской школы в физике, занявшей видное место в общем развитии этой дисциплины, особенно по сравнению с отечественной физикой начала века.
В СССР начало 1930‑х годов стало временем «культурной революции» — нового наступления властей и особенно ревнителей снизу на «бастионы старой науки». В 1930 г. все высшие учебные заведения, кроме педагогических институтов и университетов, были постепенно переданы в ведение соответствующих наркоматов и ведомств. В сентябре 1932 г. для общего учебно–методического руководства техническими вузами при ЦИК СССР был создан Комитет по высшему техническому образованию, переподчиненный в 1935 г. СНК СССР. Также при СНК СССР был создан в 1936 г. Всероссийский комитет по делам высшей школы, преобразованный в 1946 г. в Министерство высшего (впоследствии высшего и среднего) образования. В том же году наркомпросы союзных республик, включая РСФСФ, были преобразованы в республиканские министерства просвещения. Общесоюзное Министерство просвещения существовало с августа 1966 по март 1988 г. При этом сложившаяся система управления образованием и наукой неоднократно подвергалась различным реформам.
Монополизировав контроль над сферой (в первую очередь начального и среднего) образования, Наркомпрос был важнейшим, но не единственным государственным органом, реализующим государственную политику в научной сфере. Еще в августе 1918 г. при ВСНХ был создан Научно–технический отдел, при котором в качестве коллегиального органа была сформирована Научная комиссия, в работе которой непосредственное участие принимали и крупные ученые. Возглавлял НТО молодой специалист–геолог Н. Горбунов. НТО координировал научные исследования прикладного характера, связанные с металлургией, электротехникой, химией. К концу 1927 г. этот орган руководил деятельностью 36 различных исследовательских институтов. Для сравнения — Наркомпрос в этот период имел в своем подчинении только 11 научных институтов. Впрочем, противоречия между государственными органами управления наукой и образованием не стоит преувеличивать. Все они формировались на заседаниях Совнаркома, который и определял стратегические задачи их деятельности, а потом контролировал их выполнение. Руководство научной деятельностью осуществлялось и через структуры, созданные при ЦИК (например, Ученый комитет, созданный в 1926 г.) и через партийные структуры (в первую очередь Агитационно–пропагандистский отдел ЦК РКП (б)).
Несколько в ином положении на протяжении 1920‑х годов оставалась Академия наук. Она, будучи крупнейшим и авторитетнейшим научным учреждением страны, при демонстрации лояльности по отношению к советской власти получила определенную автономию в управлении. Государственная власть, безусловно, нуждалась в результатах научных исследований для развития оборонной, энергетической и промышленной сфер. Для координации действий академических и государственных учреждений в 1922 г. был создан просуществовавший два года Особый временный комитет науки (ОВКН), в состав которого наряду с академиками В. А. Стекловым, П. Л. Лазаревым и А. Е. Ферсманом входили представители Наркомпроса, Наркомфина, ВСНХ, Народных комиссариатов внешней торговли и путей сообщения. С 1926 г. в составе Совнаркома были созданы Отдел научных учреждений и Комиссия по работам Академии наук СССР, возглавляемая А. С. Енукидзе. После ликвидации этих структур в 1929 г. их функции отчасти взял на себя Ученый комитет ЦИК СССР, фактически ставший, вплоть до своей ликвидации в 1938 г., важнейшим государственным органом управления наукой. Решительное наступление на Академию наук началось в конце 1920‑х годов. Еще в 1925 г. был весьма помпезно, с приглашением иностранных гостей, отпразднован ее юбилей. В январе 1929 г. Академия, сохранившая права выбора своих новых членов, забаллотировала трех кандидатов–коммунистов, избиравшихся в числе 42 новых академиков. В газетах появились требования реорганизовать Академию наук и давались политические характеристики академиков, указывавшие на их якобы контрреволюционное прошлое. В августе того же года для чистки Академии наук в Ленинград была направлена правительственная комиссия во главе с Я. П. Фигатнером. В июне–декабре 1929 г. по решению этой комиссии были уволены 128 штатных сотрудников (из 960) и 520 сверхштатных (из 830). В конце 1929 г. начались аресты органами ОГПУ сотрудников Академии наук. Всего с декабря 1929 по декабрь 1930 г. по «академическому делу» были арестованы свыше 100 человек (главным образом специалисты в области гуманитарных наук). Среди арестованных и впоследствии приговоренных во внесудебном порядке комиссией ОГПУ к различным срокам заключения и ссылки были такие известные ученые, как историки С. Ф. Платонов, Ю. В. Готье, Е. В. Тарле, С. В. Бахрушин и другие.
Вскоре после этого последовала реорганизация самой Академии наук, изменившая ее структуру. Она была подчинена ВЦИК (с 1933 г. — СНК), а в 1934 г. президиум и 15 научно–исследовательских институтов были переведены в Москву. В систему АН СССР на тот момент входили около 80 научно–исследовательских институтов, в дальнейшем их число неуклонно увеличивалось. К 1985 г. в составе АН СССР насчитывалось уже более 5 тыс. различных научных учреждений.
Только к концу XX в. стало очевидно, что советский — и отчасти немецкий — опыт сосредоточения научных исследований в отдельных институтах, вне прямой связи с системой образования оказался наиболее пригодным для решения задач индустриальной эры, преимущественно в мобилизационном ключе. Хотя во Франции в самом конце 1930‑х годов Национальный центр научных исследований был создан еще по этой модели, соседние страны в тот период демонстрировали более разнообразные и гибкие формы поддержки и продвижения науки с участием предпринимательских и филантропических ресурсов (Сольвеевские конгрессы в Бельгии и т. д.). В Европе и Америке, а также странах Азии победила модель исследовательского университета, наиболее полно реализовавшаяся в США. Но в Америке 1930‑х годов процесс перемещения ведущих научных направлений еще только начинался. Атмосфера Великой депрессии даже ставила перед некоторыми журналистами вопрос о возможности введения чрезвычайного и временного моратория на научные исследования. Р. Хатчинс, многолетний президент Чикагского университета, сформулировал подобные чувства в виде ярких метафор: «Ключи, которые должны были открыть ворота рая, привели нас в более обширную, но еще более тяжкую тюрьму. Для нас этими ключами были наука и свободный разум человека. Они нас обманули». Но годы депрессии не остановили в Северной Америке рост среднего образования; напротив, именно тогда в этой сфере и произошел важный перелом. Если в 1930 г. среднюю школу заканчивали 29% 17-летних молодых людей, то в 1940 г. — уже более 50%. Отчасти эту перемену можно объяснить желанием оттянуть выход молодежи на совсем не благоприятный для нее тогда рынок труда.