Пасынок империи (Записки Артура Вальдо-Бронте) (СИ)

В столовой было много народа. Я потянулся за рекомендованным бульоном. Тарелка покачнулась, так что я чудом не обжегся. Чья-то рука подхватила ее и поставила мне на поднос.
— Спасибо, — сказал я и поднял голову.
Предо мной стоял парень примерно одних со мной лет или чуть старше, и примерно одного со мной роста, но немного шире в плечах.
— После КТА? — спросил он.
— Ох! Настолько заметно?
— Еще бы! В меня, наверное, цистерну его влили. Так что и по стеночке ходил, и чай разливал, и все тридцать три удовольствия: и голова, как чугунная, и тошнота, как с похмелья.
— Давно здесь? — спросил я.
— Два дня.
— За два дня цистерну точно не влили, — заметил я.
— Так я до того в ПЦ был.
— Ого!
— И по сравнению с ПЦ здесь халява полная! Санаторий.
— Как сказал один мой здешний знакомый «пансионат для грешников».
— Во, точно! Красиво завернул.
— И где в ПЦ? — осторожно поинтересовался я. — В каком блоке?
— С1.
— Хулиганство?
— Нет. Подрался я.
— А, понятно.
— Но, ей-богу, все живы, — уточнил он.
— Не сомневаюсь. Если бы были не все живы, то было бы С3.
— Да и С1 — не сахар.
Как-то само собой мы оказались за одним столом.
— Меня Вовой зовут, — представился он, садясь, и протянул мне руку.
Широкую и большую.
— Артур, — сказал я, пожимая ее.
Имя было ему явно незнакомо. Конечно, в ПЦ не до того, чтобы смотреть в Сети дурацкие новости. А до истории с покушением на Александра Анатольевича я не был столь знаменит.
Мой новый знакомый принадлежал к другому кругу. Не знаю, насколько там принято смотреть новости.
— Ты с Тессы? — спросил он.
Я отметил про себя, что мы не договаривались отдельно переходить на «ты», и не выпили на брудершафт даже апельсинового сока, но возражать не стал.
— Неужели акцент? — спросил я.
— Ну, немного картавишь. И Имя. «Артур»!
— С Тессы. Но уже два с лишним года на Кратосе.
— Учишься здесь?
— Да, в Универе.
— Круто! А родители на Тессе остались?
— Нет. Мама умерла, а отец здесь. В Лагранже.
— Ну, там все ваши и живут. А у меня мама жива, а отца нет. Я тоже здесь учусь, в военном училище. Причем я, кажется, даже не вылетел. Когда меня осудили, думал — все — накрылась учеба медным тазом. Ну, месяц я там отсидел, в ПЦ, и Андреев — это мой психолог — мне и говорит: «Знаете, Володя, я основные моменты подкорректировал, так что не вижу смысла вас здесь держать». И отпустил сдавать экзамены. Честно говоря, я вовсе не был уверен, что я их сдам. Мне всегда это так трудно было. Нет, бежать, ползти, стрелять — это у меня всегда хорошо получалось. А эта теория дурацкая — мука смертная. А тут просто все на ура прошло. Я даже не напрягался особо. На меня преподы смотрели глазами по семь копеек. Был троечник — стал отличник. Ну, звоню я Андрееву хвастаться, а он и говорит: «Мы вам, Володя, мозги разогнали немножко. А то вы очень плохо умели просчитывать последствия своих поступков, а это опасно для общества, которое мы должны защищать. То, что вы после этого экзамены с полпинка сдаете — это просто побочный эффект». Это я тебе сейчас все эти словесные выкрутасы слово в слово рассказываю, а до того не запомнил бы ни за что.
— Здорово, — искренне восхитился я. — Может, мне тоже мозги разгонят?
— Ну, куда тебе мозги разгонять, если ты и так в Универе?
— Пределы совершенствования бесконечны, — заметил я.
— Ну, как вы, аристократы, так умеете слова заплетать косичками? «Пределы совершенствования бесконечны»!
— У меня, что на лбу написано, что я аристократ?
— Еще бы! Буквами по семь метров. Хотя здесь по одежде-то не поймешь. Так что, если бы я сразу понял, может, и не полез бы знакомиться. Но быстро понял.
— Хорошо, что полез, — улыбнулся я. — Все совершенно замечательно.
Этот проштрафившийся богатырь мне положительно нравился.
— И в ПЦ все спокойно друг с другом знакомятся, — продолжил он. — И не обижается никто.
— И правильно, — кивнул я. — Правда, я там не был.
— Сразу сюда? Ну, значит, ерунда какая-то.
— Ерунда. За пощечину.
 
— Бабу что ли не поделили?
— Нет.
— Спьяну?
— Два глотка сливянки.
— Обозвал тебя как-нибудь?
— Не меня. Моего опекуна.
— У тебя есть опекун?
— Да. Это долгая история. Мама разошлась с отцом, когда мне было шесть лет, а потом вышла замуж на Кратос. И мы сюда переехали. У меня появился отчим. Он умер во время эпидемии и завещал позаботиться обо мне моему теперешнему опекуну. Потом умерла мама.
— Твой опекун — хороший человек?
— Да. Хотя между нами нет той душевной близости, которой бы мне, наверное, хотелось. Но я его очень уважаю.
— И раздаешь за него оплеухи.
— Было дело. Знаешь, очень вранья не люблю. Он его не только оскорбил этот гад, он оболгал.
— Я тоже вранья не люблю, — сказал мой новый знакомый. — А виноват-то ты чем? Прав, по-моему.
— Ну, на слово умей ответить словом.
— И сколько за это?
— Две недели.
— Вроде, ерунда. Но я вот месяц отсидел в ПЦ, а кажется лет десять.
— Точно. Я здесь второй день, а кажется год уже. Словно время течет по-другому.
— Знаешь, и меняешься, как за десять лет. Когда я экзамены сдал, мы в общаге отмечали конец учебы, и мне поставили водки. А мне не хотелось совсем. Даже притрагиваться. Отвращение вызывает даже запах. Ну, я и говорю, мол, мне в Центре пить запретили, извините, ребята, хотя понимаю, что не совсем правда, отмазка это. Они на меня посмотрели с жалостью, как на раненого. Но ничего, сбегали, кваса налили. И я с ними остался. Они болтают между собой, я тоже пытаюсь встревать, говорю что-то, а мне скучно. И не потому что они пьяные, а я трезвый, и не потому, что я поумнел, а они, как были, так и остались. Просто, я чувствую себя старше лет на десять, а они — молодняк. Меня Андреев предупреждал, что мне может стать неинтересно со старыми друзьями, что придется менять круг общения: «Будут психологические проблемы, Володя, вы мне сразу звоните». Да я не очень расстроился. Понятно же, что я приобрел от этого, а не потерял, хотя не заслужил этого совершенно. И по поводу пития я его спросил, почему не хочется. Ну, я же спьяну тогда подрался-то. Ну, они и «выставили планку», как они говорят. Можно за раз бокал сухого вина или кружку пива. Крепкое вообще нельзя. Так что я и не соврал почти курсантам-то. И мне Андреев говорит: «Пока, Володя, лучше совсем не надо. После ОПЦ будет немного можно». Потом он мне разрешил мать навестить. Она у меня в Синьозере живет, там у нас ферма.
Я тут же поискал в Сети, и нарыл, что Синьозеро — это небольшое село километрах в семистах к северу от Кириополя.
— Ну, мать мне тоже поставила, — продолжил Володя. — А я отказался, мол, Андреев запретил. На следующий день вся деревня знала, что я не пью. Жалели очень.
— Не жалей! — улыбнулся я. — Невелика потеря.
— Не потеря вообще. Переживу. Слушай, а как у тебя при живом отце опекун?
— Мой отец… понимаешь… он не правоспособен.
— Сумасшедший что ли?
— Да нет. Он был осужден, провел несколько лет в ПЦ, потом его условно освободили, но не восстановили в правах.
— Несколько лет в ПЦ? Круто! Он, что убил кого-нибудь?
— Да.
Я чувствовал себя котом, забавляющимся с мышкой. Ну, когда же он догадается? Тепло, очень тепло, жарко! Иногда мышка, сама того не зная, убегала в не очень приятные места, и игра теряла привлекательность. Я бы предпочел быть разоблаченным в качестве воспитанника императора, а не сына убийцы.
— Ты общаешься с отцом?
— Да. Он мне даже нашел адвоката. Дорогого и знаменитого. Но помогло мало. Сколько попросил психолог — столько и влепили. Так только, моральная поддержка.
 
— Он богат?
— Пожалуй, нет. Хотя у него дом в Лагранже, но он государственный. Адвоката оплачивал опекун. Мне тут же попеняли, что я его деньги транжирю.
— Он тоже не очень богат?