Пасынок империи (Записки Артура Вальдо-Бронте) (СИ)

Нагорный слушал его в позе мыслителя, подперев рукой подбородок, словно увлекательную лекцию, но внутри, по-моему, закипал.
— Это у них все поставлено с ног на голову, — тихо сказал он.
— Эка меня в должности-то повысили, — шепнул Ройтман.
— Не то слово, Евгений Львович, — сказал Александр Анатольевич, — заметили «Ройтман говорит и действует через него»? То есть Хазаровский — это ваше воплощение. Христос типа, а вы — бог-отец.
— Прекратите разговоры в зале суда! — строго приказал Эрих Павлович. — Еще раз услышу, и я удалю вас из зала. Сейчас говорит Степан Антонович.
— Молчим, — одними губами шепнул Нагорный.
— Итак, — продолжил Середняков, — для того, чтобы понять смертельную опасность для империи власти Хазаровского, достаточно понять бездуховность и лживость их идеологии. Их цель не свобода для всех, их цель — равенство в рабстве. Их цель — общество биороботов, которых создают в Психологических Центрах, через которые прошли уже тысячи людей. Их цель — уничтожить те духовные скрепы, которые связывают народ и удерживают его от духовной гибели и разложения. Достаточно сказать, что Евгений Ройтман открыто говорит, что он атеист.
Евгений Львович явно хотел что-то сказать, но поймал суровый взгляд судьи и промолчал.
— Либерализм — это идеология позорной середины, — продолжил Середняков, — он ни в чем не идет до конца, запрещая только крайности. По сути это не убеждения, а отсутствие убеждений, подаваемое под соусом стремления к прогрессу. Куда можно прийти, не имея духовных ориентиров? Либерализм — враг духа. Он счел совесть человека мерилом всех вещей и дал ему право самому решать, что хорошо и что плохо. Но человек не компетентен в таких вопросах. Их может разрешить только высшее начало. И от послушания этому высшему началу нас сейчас приговорят отвратить. Нас приговорят стать другими людьми с другими убеждениями, сохранив только внешнюю оболочку. Лживая власть Хазаровского и его подручных декларирует свою приверженность внешней свободе, полностью отказывая гражданам в свободе внутренней.
— Да никто в Центрах идеологией не занимается, — очень тихо сказал Ройтман, так что услышали только мы с Нагорным. По крайней мере, судья не отреагировал и не удалил его из зала.
— Господа присяжные, — сказал Середняков, — только к вам здесь имеет смысл обращаться, только на вашу независимость есть надежда. Не на судью, утвержденного Хазаровским. Не на психологов, исполняющих его волю. В вашей власти сейчас решить останемся ли мы самими собой, сохраним ли себя как личности или будем переделаны в психологическом Центре под вкусы Хазаровского и его клики.
— Просто великолепно! — шепнул Нагорный. — Сразу ясно, кто у них серый кардинал.
Встретил строгий взгляд Эриха Павловича и проложил палец к губам: «Молчу. Извините. Больше не повторится».
— Богдан Рябинин сейчас? — спросил судья. — Пожалуйста.
Богдан был высок и широкоплеч. Я даже помнил его смутно, только раньше не знал, как зовут.
— Я хочу сказать о справедливости, — начал он. — Хазаровский не знает, что это такое. У него эффективность вместо справедливости. Я разделяю взгляды Германа Марковича и Степана Антоновича, но у меня были и личные причины для того, чтобы к ним присоединиться. Каждый мой рабочий день в охране императора мимо моего поста проходил человек, который сейчас находится в этом зале. Он проходил и смотрел сквозь меня, хорошо, если удостаивая кивком. А ведь я окончил Высшую школу СБК. И я знал, что это сын тессианского террориста и убийцы. А сам этот террорист жив и на свободе. Сейчас он и вовсе отделался десятилетней ссылкой. Благодаря Хазаровскому отделался. Вот такая справедливость. И сейчас Ройтман попросил для Германа Марковича два с половиной года психокоррекции, всего на полгода меньше, чем для убийцы трехсот человек. И полтора года реабилитации. Всего четыре. Вальдо отсидел десять. Это справедливо? Это адекватно? Это человеческая жизнь для них высшая ценность? В общем, решать вам. Я все сказал.
— Депрессию надо подлечить, — шепотом прокомментировал Ройтман, — мешает парню самореализоваться.
 
— Я бы на их месте не стал апеллировать к закону талиона, — шепнул Нагорный в другое ухо, — два трупа на них.
И судья дал слово Михаилу Лопатину.
— Я полностью поддерживаю все, что сказали мои товарищи, — сказал он. — Готов разделить их судьбу и ни от чего не отрекаюсь. Надеюсь, что народ с нами и поддерживает нас, а не тех, кто нас сейчас судит.
— Хороший парень, — тихо сказал Ройтман, — ну, запутался немного.
Ефимцев от последнего слова отказался.
— Мне нечего добавить, — сказал он.
— Перед присяжными поставлены следующие вопросы, — сказал судья. — Отдельно по каждому подсудимому. Доказано ли, что деяние, в котором обвиняется подсудимый, имело место? Доказано ли, что деяние совершил подсудимый? Виновен ли подсудимый в совершении преступления? Подробно всем раздаю на устройства связи. Присяжные могут удалиться в совещательную комнату. Подсудимых проводите обедать. Все остальные свободны. Перерыв: три часа.
  
Вердикт
 
Мы с Нагорным и Ройтманом тоже пошли обедать, по дороге бурно обсуждая выступления подсудимых, благо Эрих Павлович теперь не имел права нас заткнуть.
— Евгений Львович, я так и не понял, психологи исполняют волю Хазаровского или Хазаровский волю психологов? — спросил Нагорный.
— Саш, ну пропаганда, как пропаганда: каждое следующее утверждение противоречит предыдущему. И ничего, кроме деклараций и страшных слов. Никаких доказательств! Не передумал к нам ехать, кстати?
— Ни в коей мере. Напротив, укрепился в решимости. Если десять раз подряд назвать истину ложью, она ложью не станет.
— Не станет, но народ может повестись, — заметил Евгений Львович. — Гипноз работает.
— У судьи нервы железные, — сказал я.
— Работа такая, — кивнул Ройтман.
— Признаться, у меня было острейшее желание влепить пощечину Середнякову, — сказал Александр Анатольевич, — так что явно надо в Центр.
— Но не влепил же, — сказал Евгений Львович. — Влепить пощечину лжецу — естественное человеческое желание. Но в современном обществе не считается правильным воплощать это желание в жизнь. Есть другие методы.
— Это мерзейшая полуправда такая, — сформулировал Нагорный. — Сказать о том, что против меня было пять уголовных дел, и забыть сказать, что все закрыли за отсутствием состава преступления.
— Ну, так при Данине же закрыли, — хмыкнул Ройтман, — а не при их любимом Владимире Юрьевиче. Значит, неправильно закрыли.
— На отчима они, вроде, не жаловались, — заметил я.
— Артур, вы что? — усмехнулся Евгений Львович. — Ваш отчим ужасен. Даниил Андреевич ведь был путешественник и ученый, что в переводе на их язык означает: авантюрист и богоборец.
— Воровать им не дают, они и бесятся, и тоскуют по коррупционному чиновничьему раю имени Владимира Страдина — вот и вся их идеология, — сказал Нагорный. — Мы бездуховные почему-то не воруем и не врем, а они возвышенные при Страдине только тем и занимались.
— И продолжают заниматься, — заметил Ройтман, — воровство остановили, а врут дальше. Одна надежда на психокоррекцию.
— В одном они правы, — сказал Александр Анатольевич, — мы действительно не идем до конца. Явно же деструктивная идеалогия, а мы позволяем им проповедовать на всю империю.
— Саша, — сказал Евгений Львович, — верить в то, что земля плоская, есть неотъемлемое конституционное право каждого гражданина Кратоса.
 
— Но она же не плоская! Зачем позволять им заблуждаться и вводить в заблуждение других?
— Саша, тебе действительно к нам надо. Чтобы дурацкие мысли в голову не лезли. Потому что сначала мы запретим теорию плоской земли, потом религии, а потом докатимся до того, что какую-нибудь идеологию признаем единственно верной. И тогда все: смерть, остановка, стабильность гнилого болота, разложение и распад. Я, кстати, действительно атеист. Это чистая правда, и я этого никогда не скрывал. Но Анри Вальдо у нас читал религиозную литературу, молился, сколько влезет, и к нему ходил священник. И никто ему этого не запрещал.