Антология советского детектива-43. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)

— Вы спасли мне жизнь, — говорит Раиса. Она стоит босиком, опершись о стол, и ее сотрясает то ли дрожь, то ли сухое, без слез рыдание. — Извините за опознание…
— Об этом позже. — Знаменский поднимает кресло и жестом предлагает ей сесть.
Раиса садится, машинально надевает туфли.
А Томин обходит задержанных и каждому достаются наручники.
— Фасадом попрошу, — говорит Томин, трогая за плечо Тыкву. — А, Юрочка! Недолго на свободе погулял.
— Зато душу отвел! — вызывающе ощеривается Тыква и привычно подставляет руки для металлических браслетов.
Автомеханик, увидя наручники, неумело протягивает перед собой ладони.
— Ага, мастер — золотые руки… — Томин качает головой. — Привет, Иван Данилыч! Вспоминай скоренько, где сбережения. Придут понятые — начнем обыск. А добровольно выданное зачтется на суде как вид раскаяния.
— Нечего мне выдавать, — жалобно отвечает Пузановский. — Все выгреб! Вот тот… длинноногий… — Голос его пресекается, и он всхлипывает, будто карикатурный обрюзгший младенец.
— Неужели все? — весело удивляется Томин. — Так облегчил нам работу? — и он смотрит в спину вора с любопытством.
— Повернитесь! Ба!.. — ахает Томин. — Ца-ра-пов!.. Вот так встреча! По всем разумным расчетам, вы должны подъезжать к Батуми или Норильску!
Однако вор не расположен беседовать. Он протягивает Томину руки как что-то ему самому теперь не нужное, но даже не смотрит на инспектора и следователя.
Не «подыграл» он им, даже подпортил торжество тем, что как-то не отреагировал на поимку. И Знаменский с Томиным взглядывают в сторону Раисы: что свело эту женщину с Цараповым в дикой авантюре?
То ли от мимолетной своей задумчивости, то ли от жалкого вида Печкина Томин обращается к нему иным тоном, чем к другим.
— Эх, Печкин, Печкин! — только и произносит он, но звучит это обвиняюще.
Печкина словно током бьет от тона инспектора, от щелканья наручников.
— Что Печкин? Что Печкин? Все на меня? Я хуже всех?!
— Тихо, задержанный! — подает басистый голос ближайший милиционер.
— Начальник! — Печкин вдруг валится перед Томиным на колени. — Я первый признаюсь! Я первый! Про всех расскажу! Про Пузо расскажу! Про Самородка расскажу! Убить хотели, все признаю! Виновен… Не хочу вышку… Простите… Только жить!.. А-а-а… Все скажу! Кого в речку бросили, скажу!..
  
17
 
Прошло несколько месяцев. В кабинете Знаменского заканчивается очная ставка между вором и Шариповым — завмагом, которого он когда-то обворовал, притворившись вершителем правосудия. Ситуация парадоксальная — преступник уличает потерпевшего.
— Никакого ареста я не пугался! — Шарипов демонстрирует дутое негодование. — Как вы даже можете верить?! Этому преступнику!
— Вопрос, собственно, не в том, чего вы там пугались или не пугались, — со скрытым юмором говорит Знаменский. — Была ли кража и признаете ли вы своими перечисленные Цараповым ценности?
— Да откуда у меня такие деньги… такие вещи! Ну вы сами подумайте! Просто смешно! — через силу смеется Шарипов.
— Итак, записываем в протокол, что от вещей вы отказались?
— Минуточку… — в смятении бормочет Шарипов, и рука его непроизвольно дергается вперед, чтобы остановить занесенную над протоколом авторучку. — И… что с ними будет?
— Как бесхозные поступят в государственный доход.
Гримаса страдания искажает черты Шарипова. Второй раз он утрачивает кровное добро, которое уже было горько оплакано!
Но страх все же пересиливает жадность:
— Отказываюсь… Не мои.
Знаменский ногтем отмечает место в протоколе:
— Подпись. — Шарипов расписывается. — Пропуск.
Идя к выходу, Шарипов невольно описывает дугу, стараясь держаться от Царапова подальше. У двери оборачивается и видит его издевательскую усмешку.
— У-у, воровская морда! — выпаливает он.
Вор оборачивается к Знаменскому:
— Такого грех не почистить, Пал Палыч!
— Не будем строить Робин Гуда.
Вор опускает глаза. Помолчав, Знаменский меняет тему:
— Послушайте, Царапов… Мы уже подбиваем бабки, а что я о вас знаю?
 
Царапов молчит, колеблясь.
— Интересуетесь, как я свихнулся? Подножка судьбы. А потом уже катишься… Стоит споткнуться, Пал Палыч, по тебе пройдут, затопчут, не оглянутся.
Знаменский примерно представляет, о чем речь: крутой житейский переплет, из которого двадцатилетний парень вышел замаранным и его отторгла прежняя благопристойная среда. Но…
— Вас не затоптали, Царапов. Вы после подножки три года работали.
— Если не затоптали, то выкинули на обочину. И я стал жить поперек… Геологические партии, спасатель на водах… Мне нужно было напряжение, полная отдача, опасность. Нервы, риск… Ну, а потом надоело выкладываться задаром.
— Как-то обидно за вас, Царапов. Значит, будь вы посерее да потрусливей — жили бы благополучно?
— Наверняка.
— Н-да… А вы думали, как будете там? И как потом?
— Был знакомый алкаш, он говорил: «Под каждым забором можно найти свою ветку сирени».
— Я серьезно, Царапов.
Царапов проводит рукой по лицу и произносит безнадежно:
— Думать… О чем же думать? Сколько ни думай, вывод один — жизнь не состоялась.
— Знаете, в этом кабинете сиживали люди, которые меняли курс в пятьдесят, — говорит Пал Палыч, неисправимый проповедник. — Не понимаю, что так гнет вас в дугу. Ну дадут срок, вы же знали, что когда-то не миновать? На суд вы пойдете в приличной упаковке: обвиняемый чистосердечно во всем признался. Выдал котел денег в лесу, который бы медведь не раскопал. По словам Глазуновой, проявил даже некое рыцарство, защищая ее в квартире Пузановского. Она — отличный свидетель защиты.
— Пал Палыч! — звенящим голосом прерывает Царапов. — Не надо! В эту сторону поезда не ходят!
«Вот оно, значит, как, — думает Знаменский, стоя позже у окна. — Тут уж ничего не поделаешь. Тут следователь бессилен… До чего жизнь изобретательна бывает по части мелодрамы!»
  
Бумеранг
   
1
 
Задрав веселые мордашки, двое малышей наперебой читают стихи. Но бабушка, которой адресовано художественное слово, слушает невнимательно. Она грустно смотрит на Барсукова, своего зятя, одевающего ребят. И вот последняя пуговица застегнута, он вешает на плечо сумку, собираясь прощаться.
— Леша, кое-что надо сказать…
Барсуков понимает, что присутствие детей нежелательно.
— Ну-ка, орлы, марш на балкон!
Ребята убегают.
— Не мне бы этот разговор вести… Слез я не меньше твоего пролила. Ты жену потерял — я дочь схоронила. Горе у нас общее. Но жизнь есть жизнь: пора тебе жениться, Леша!
— На ком я могу жениться? — с неловкостью произносит он, помолчав.
— А вот с которой Смирновы знакомили?.. Очень симпатичная девушка. И ты ей понравился.
— Все они симпатичные. И все им нравится. Все замечательно. Пока не узнают, что у меня двое плаксиков.
— Насколько я понимаю… ты слишком в лоб: полюби моих детей, тогда, может, и я тебя полюблю.
— А как же иначе? Детям нужна мать! Жена — второе дело.
— Ох, Леша… — Анна Львовна не знает, горевать или радоваться такой отцовской преданности.
Барсуков слегка приобнимает и целует ее в обе щеки.
— Эй, гренадеры!
Ребята являются на зов, и он поочередно поднимает их, чтобы тоже чмокнули бабушку.
— Плаксик номер один… — приговаривает он. — Плаксик номер два…
По шоссе мчатся трое на мотоцикле с коляской. Одинаково пучеглазые в мотоциклетных очках, одинаково распухшие в поддутых ветром куртках, они различаются только цветом шлемов.
 
Седок в коляске трогает за локоть того, что за рулем, и делает жест в сторону обочины. Мотоцикл осторожно притормаживает.
— Что? — спрашивает водитель.
— Хронометраж нарушаем. — Один из парней показывает циферблат наручных часов. — Подъедем на четыре минуты раньше.