Антология советского детектива-43. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)
Вдруг один из курильщиков, лежавший, казалось, без сознания, вскакивает и, словно подброшенный взрывной волной, вылетает на балкон. Сажин настигает его в прыжке и втаскивает обратно.
А на кухне хозяин притона протягивает Куркову паспорт.
— Я тут даже не прописан. Зашел, как все, просто в гости. Гляжу, что-то странное, как раз собирался домой…
Выстрел, выстрел, выстрел. Два в голову, один в грудь. Но человек не валится, потому что он фанерный, лишь для достоверности одетый в пиджак и брюки. За спиной его — сарай, принимающий в свое нутро пули, прошивающие чучело навылет и те, что пролетели мимо цели. Стреляют из пистолетов с глушителями.
Это тренируются и развлекаются «мальчики» Хомутовой. Стреляют с ходу, с поворота, в падении, через плечо назад.
— Пах-пах! — азартно восклицает пухлый юноша с младенчески-старообразным лицом и тоже палит куда-то, но из игрушечного пистолета.
Неловко оступившись на ровном месте, он падает, хныкает раз-другой, его заботливо поднимают, отряхивают, делают «козу», и он смеется.
Появляется Хомутова:
— Хватит, мальчики! Мишеньку кормить надо.
Она уводит сына за руку, «мальчики» растягиваются на пожухлой траве.
Выдался хороший осенний денек, и на даче у Хомутовой собралась своя компания. Дом стоит на большом участке, который обнесен непроглядным дощатым забором. Помимо стрельбища, на нем есть еще одна достопримечательность — детская площадка с песочницей и множеством легких, очень крупных игрушек.
За садовым столиком Хомутова кормит сына. Ест он наполовину сам и с большим аппетитом, но координация движений не всегда точна, приходится придерживать и направлять руку с ложкой и вытирать подбородок.
Хомутова лучится нежностью и курлыкает с ним, как с младенцем.
— Вот так, вот так. Мишенька кушает котлетку… Мишенька… Что Мишенька кушает?
— Котетку, — картавит он.
— Правильно. А глазки моргают, моргают глазоньки, дождик будет.
— Додик.
— Ты мое солнышко, с тобой бюро прогнозов не нужно. Ты мой всегда маленький сыночка… Вот эту помидорку мы сейчас раз…
Коля издали посматривает на семейную идиллию:
— От рождения такой?
— Может, от пожара.
Коля явно не понимает, о чем речь.
— Не в курсе? Патрон, можно сказать, подвиг совершил, а ты не в курсе! — Крушанский рад рассказать ему о Ковале. — Ты знаешь хоть, что за человек он был?
— Знаю, крупный.
— Не то слово. Гигантский человек! Хозяин снабжения половины Севера. Бывало, у нас в любом президиуме — Коваль.
— Пострадал, выходит, от перестройки?
— Это она пострадала, что без Коваля осталась. И без нас с тобой тоже.
— Ну а подвиг?
— Мишеньку из огня вынес. Барак загорелся, уже крыша рухнула.
— В зоне?
— Нет, Люба уже на поселении жила. Под Ковалем и зэки работали, и вольнопоселенцы. Очень его уважали. А уж после этого случая, сам понимаешь.
— Крушанский, за что она все-таки сидела?
Тот прикладывает палец к губам:
— Ни одна душа не знает.
— Батюшки, кто приехал! — слышится возглас Хомутовой.
Миша с радостным мычанием бросается навстречу Ковалю. Тот гладит его по голове, дарит конфеты и игрушку.
— Полгода не видел — и помнит! — поражается Хомутова. — Умница моя!
Однако Мишины ласки затягиваются, и Коваль дает понять взглядом, что есть разговор.
— Поиграйте с Мишенькой, — просит Хомутова «псов», прибывших с патроном.
Они отвлекают ребенка какими-то кунштюками и уводят. Доносится его смех.
— Такой всегда радостный, такой веселый, — улыбается мать.
— Он по-своему счастлив.
— Ну конечно же! — Для Хомутовой это настолько самоочевидно, что ее даже удивляет высказывание Коваля. — Конечно! И никогда не узнает, какая она, жизнь… какие люди. Он счастливей всех!
Под мышкой Коваль держит книгу и теперь протягивает ее Хомутовой. «Технология производства пеньковых канатов», — озадаченно читает она название.
— Пеньку делают из конопли, Любушка, — торжественно сообщает Коваль.
Хомутовой долго объяснять не надо.
— Сырье круглый год!
— Главное — не зависеть от производства на местах. Будем сами диктовать цены. Я присмотрел для начала уютную фабрику. Еще увидишь: выйдем на мировой рынок!
…Крушанский подходит к стрельбищу.
— Позвольте попробовать, — говорит он «мальчикам» и берет пистолет с глушителем. — Нажимать здесь?
И всаживает пулю за пулей почти без разброса в «сердце» мишени.
… — Бать, я пройдусь? — спрашивает скучающий дома Вася.
Морда складывает кукиш.
— Я тебе пройдусь! — и вздрагивает: — В ворота стучат!
С террасы торопливо входит другой Морденок.
— Машина чья-то, — извещает он.
Присутствующие в комнате переглядываются. Чувствуется, что дом на осадном положении.
— Мать в подвал! — распоряжается Морда.
— Погоди, бать, взгляну, — вызывается Вася.
Васю ждут в недобром молчании, один из Мордят, передернув затвор пистолета, становится сбоку окна, второй у двери.
— Отбой! — смеется вернувшийся Вася. — Это из Киева, который на рынке тогда с дядюшкой…
Все облегченно передыхают. Но гости сейчас Морде ни к чему:
— Гони в шею!.. Вот дожили — разгул мафии!
— Да он-то при чем? — заступается Вася. — Может, кокнар привез.
— Никакого кокнара! Сидим тихо, надо переждать!
Морденок у окна сует пистолет за пояс в досаде на напрасную тревогу:
— Батя, ну что, как мыши?
— Сколько можно взаперти сидеть! — поддерживает второй.
— Пошли они со своим трестом!
— Мы ребят соберем! Мы им устроим! — воинственно галдят Мордята.
— А мне вас хоронить?! — с яростным всхлипом вырывается у Морды.
— Не надо благодарить, — говорит Пал Палыч сидящему у него Ардабьеву. — Буду рад, если приживетесь в коллективе.
Входит Сажин, здоровается с Ардабьевым, как со знакомым.
— Пал Палыч, Рощин прислал, — очень довольный протягивает сверток размером с буханку черного хлеба.
Знаменский приоткрывает его, растирает щепотку содержимого между пальцев, рассматривает, подносит к носу, спрашивает:
— Пробу в лабораторию?
— Сдали.
Знаменский кивком отпускает Сажина, сверток убирает в сейф. У Ардабьева тревожно раздуваются ноздри.
— Знакомый запах? — оборачивается Пал Палыч. — Она самая, анаша, — и вытирает пальцы платком.
А в дверях уже конвоир. Чеканит:
— Арестованный Папрыкин доставлен, товарищ полковник!
— Спасибо, можете идти.
Пока Знаменский подписывает Ардабьеву пропуск и проставляет время, тот смотрит на Папрыкина и видит того высокого парня, который с приятелем при Ардабьеве подошел к Валентинову со словами: «Отец, ларек торгует?»
Арестованный и Ардабьев узнают друг друга, последний — с оторопью.
Пал Палыч короткого обмена взглядами не замечает, а если и замечает, то не придает ему значения: Ардабьев в этот момент к нему спиной. Что касается Папрыкина, то любой уголовник, попав на Петровку, пристально всматривается в каждое лицо, стараясь на всякий случай запечатлеть его в памяти.
— Желаю успеха, — жмет Пал Палыч руку Ардабьеву. — Держите со мной контакт.
— Спасибо, Пал Палыч, до свидания.
В коридоре Ардабьев приостанавливается, утирает лоб. Вряд ли он так испугался за Валентинова, да и за себя как будто бояться нечего. Но пахнуло на него ужасом прошлой жизни.
А тут еще второго парня ведут. И он тоже узнает Ардабьева. И поскольку конвоир идет сзади и физиономии арестанта не видит, то, по-своему истолковав пребывание здесь Ардабьева, корчит выразительную гримасу: и ты, мол, горишь?
Конвоир вводит его в дверь, соседнюю с кабинетом Знаменского.
А Ардабьев ускоренным шагом направляется к выходу, почти впопыхах сдает пропуск постовому и только на улице переводит дух. Как-то вроде он замешан в дело этих покупателей Валентинова, без вины виноват.