Антология советского детектива-43. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)
Кулак не признавал авторитетов и даже своего бывшего наставника не ставил ни в грош, что приводило Габаева в бешенство, если когда-нибудь их пути пересекутся, кому-то не поздоровится. Колпаков считал, что не поздоровится обоим.
После того как Колодин, убедившись, что не в состоянии справиться со стихией, подал в отставку и его место занял Колпаков, Кулак стал оказывать новому председателю знаки внимания, но, не встретив взаимности, отошел на исходные позиции. Хотя давал понять, что выделяет Геннадия из серой массы и готов поддерживать как деловые, так и дружеские контакты.
«Вот опять, легок на помине!»
Небрежно приткнув машину к тротуару, Кулаков поджидал его, делая жесты, приглашающие остановиться.
Геннадий притормозил, вышел. Кулак корректно поклонился, он нагнул голову в ответ, но руки не протянул.
— Почему вы не явились на заседание федерации?
Если официальность вопроса и смутила бородача, то вида он не подал.
— Там разбирались незаконные секции каратэ, при чем здесь я? Мы с ребятами немного занимаемся самбо, так, для себя. Все чинно-благородно.
— Знаю, новичка вталкивают в круг и бьют, а он должен суметь защититься. Испытание на прочность. У одного сотрясение мозга, у другого — серьезные ушибы.
— А заявления от пострадавших есть? То-то! Иной упадет в подвал, а придумает черт-те что... Это Гришка козни строит, не может простить моего ухода. А если я его перерос и сам стал сэнсэем?
Колпакова коробил развязный, самоуверенный тон бородача, пренебрежительное упоминание о бывшем учителе, которому он раньше заглядывал в глаза и с подобострастием ловил каждое слово.
— А кто вас аттестовал как сэнсэя?
— Вот в том и загвоздка. — Кулаков недовольно боднул воздух. — Без бумажки ты букашка, лишь с бумажкой — человек. Знания, опыт — все побоку, подавай документ. А где его взять? Ездил в Москву, вот он я, экзаменуйте, испытывайте! Нет, нужно направление от федерации, опять за бумажкой дело! Так вот я и говорю, — бородач доверительно придвинулся, — дайте направление! Вам ничего не стоит — бланки под рукой, подпись всегда при себе! А за мной не заржавеет!
Он многозначительно подмигнул.
— Где вы работаете? — поинтересовался Колпаков, хотя прекрасно знал ответ.
— Гм... Пока, временно, нигде.
— А в связи с чем оставили предыдущее место?
Кулак глянул бешено, но сдержался.
— Про то все знают... Профессиональная непригодность... Еще посмотреть, кто к чему пригоден... Да не в том дело! Не в медицину прошусь, на кой она сдалась!
— При таких обстоятельствах федерация не сможет рекомендовать вас на учебу. Да и вряд ли вы пройдете аттестацию — уровень подготовки не тот.
— Ты за мой уровень... — Кулаков осекся. — Федерация ни при чем, ты сам мне дай бумажку — и дело с концом! А дальше — мои заботы. И внакладе никто не останется: я тебе за нее тыщу отстегну, прям счас!
— Неужели при себе такие деньги носишь? — удивился Колпаков, и Кулаков расценил это как согласие.
— А чего? Сегодня сбор делал... Садись в машину.
Бородач плюхнулся на сиденье водителя и отщелкнул кнопку замка задней двери, но Колпаков остался стоять, наблюдая, как он вытаскивает рассованные по карманам деньги.
Кулак набирал большие группы и под предлогом того, что обучает не банальному, как во всех других секциях, каратэ, а более сложному и опасному виду — кунг-фу, драл по сорок, а то и по пятьдесят рублей с человека.
— Счас сделаем, если у тебя бланков с собой нет, заедем... Тебе какими лучше?
Он говорил уверенно-фамильярно, с легким оттенком снисходительности: свои люди, чего кочевряжиться! А деньги разложены по достоинству купюр с необычной для этого неряшливого орангутанга аккуратностью. Любит денежки, сволочь!
— Крупными.
— А-а-а, — понимающе осклабился Кулак, — значит, тратить не собираешься... И правильно, пусть полежат...
Он отслюнил пачку двадцатипятирублевок и, держа руку на отлете, замешкался.
— Сверни трубочкой, — ровно сказал Колпаков.
— Трубочкой? — На бородатом лице отразилось непонимание.
— Да, и потуже.
— Счас сделаем, у меня и резинка есть, перехватим. Готово! Толстовато, но ничего, поместится...
— Тебе видней. Теперь засунь их себе...
Колпаков точно назвал, куда именно следует засунуть денежный рулончик, и тут же схватил дернувшегося было бородача мертвой хваткой за кончик носа, а другой рукой рубанул, будто отсекая зажатую часть. Хлынула кровь.
Варварский прием, но не опасный, ошеломляет противника, выводит из строя, не причиняя вреда здоровью. Существенного вреда — хрящ, как правило, ломается, но тут уж ничего не попишешь.
Кулак взревел, рванулся, чтобы выскочить на простор и уничтожить обидчика, пришлось вздернуть его большим пальцем за челюсти и опрокинуть обратно на сиденье.
— Тихо, приятель, не шуми. Приедет милиция, а ты тепленький, и деньги трубочкой... Хоть картину рисуй «Взяткодатель перед лицом закона». И кого покупать надумал?
Кулаков замычал, Геннадий ослабил нажим.
— Я честно, без халтуры, в одной секции зарабатываю — и хватает. Своим трудом, между прочим, и знаниями. А ты привык нахрапом. Все твои «контактники» в восторге: как же, здоровенного лба на бензоколонке вырубил! Большой подвиг! Лез без очереди да еще ударил неподготовленного человека в сердце. Есть за что уважать! А кого не запугать — попробуем купить. Мразь ты все-таки, Вова, вот что я тебе скажу. И врачом был никудышным, людей калечил, и спортсмен паршивый: нахватался вершков да сломал ногу Хомутову — вот и все заслуги. Набрался наглости — захотел сэнсэем стать, и опять халтура: в три секции не успеть, завел помощников, сам только пенки снимаешь.
Кулаков пробубнил что-то сквозь окровавленный платок.
— Нельзя так, Вова, — с театральной назидательностью завершил Геннадий. — Начинай по-другому жить, правильно.
Он отпустил Кулакова, брезгливо отер испачканные пальцы и пошел к своей машине.
— На себя посмотри, — прогундосил сзади неузнаваемый голос. — Ты-то правильно живешь?! И людей калечишь, и пенки снимаешь, только делаешь это в перчаточках, вроде с приличием. А какое здесь приличие? Ты меня презираешь, а сам точно такой же!
Бородач поперхнулся и клокочуще закашлялся.
«Отвезти его в травмпункт, что ли? — подумал Колпаков. — Ничего, оклемается и сам доедет, дорога знакомая».
— Даже хуже меня, потому что порядочным прикидываешься. Институт, диссертация... Ширма! С зарплаты ты машину купил и кооператив построил? То-то! А еще председатель, мораль читаешь...
Кулаков снова закашлялся. Почему-то его слова стали задевать Колпакова.
— И вокруг все такие же двоедушные. Все! Даже жена тебе рога с Гришкой наставляет!
— Что ты сказал?
Он прыгнул, но не успел: машина рванула с места, мелькнуло страшное, с растрепанной окровавленной бородой лицо, но невероятно: рот Кулакова раздирала торжествующая улыбка победителя.
Последняя фраза засела в душе как заноза. Геннадий механически провел практические занятия, машинально обсудил с Гончаровым какие-то текущие вопросы, кивая, выслушал приглушенную скороговорку Писаревского. Хотелось, чтобы побыстрее все закончилось — побыть одному, собраться с мыслями.
Но такой возможности не представилось: освободившись в институте. Колпаков должен был спешить на квартиру Клавдии. Все уже собрались: непотускневшие жемчужинки в бархатной коробочке. Колпаков усадил их на ковер в два ряда, только Лена и Элеонора не могли принять позу лотоса и просто подогнули ноги по-турецки, и начал привычную форму расслабления.
Женщины старательно отрешались от повседневности, свято веря, что это продлит молодость. Сквозь прищуренные веки Геннадий рассматривал спокойные, незамутненные житейскими заботами и раздумьями о своем месте в жизни лица. Им-то и не нужен еженедельный час психологической разгрузки: без всяких медитаций отброшены обычные женские проблемы, неприятные эмоции, переживания.
И кожа, изощренными масками спасенная от морщин, искусственной гладкостью напоминает маску. Шесть одинаковых масок... Что за ними? Особенно за той, еще не ставшей полностью холодной и неподвижной. Пока...