Антология советского детектива-43. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)

– Где он живет?
– Жил в Ташкенте.
– Вероятно, в эпицентре? – почти ласково заметил Знаменский. – И дом разрушен землетрясением, а репатриант погиб?
– К чему вы все клоните?!
– Да разве неясно?
Бродяга вскочил.
– Нахалку шьешь, начальник?! Чернуху лепишь?!
Громко рявкнул. Епиш-епи-епи… – отозвались эхом гулкие стены.
– Обойдемся без шума, – обыденно сказал мужчина с военной выправкой. – Вас перебросили 21 октября, не так ли?
Бродяга метнулся к Знаменскому, воззвал:
– Дайте собраться с мыслями! Я все объясню!
– Но уже не мне, а следователю КГБ. Я, наверно, не услышу вашего подлинного имени, не узнаю, как оно пишется и на каком языке. И не жалею. Меня интересует одно: химическая формула яда, который вы ввели Федотову. Чтобы спасти его… Мы уходим, товарищ подполковник?
Вот и все. Теперь тут хозяин – подполковник.
Их работа кончена.
Будут многие дела. Но такое не повторится. И еще годы спустя они станут спрашивать друг друга: «А помнишь?..» И изумляться, потому что кто же всерьез верит в шпионов?
  
Естественная убыль
 
Ревизоры притащили кипы меню и регистрацию выдачи блюд.
– Зашились, Пал Палыч. Надо упростить проверку.
Плюхнулись на диван, Знаменский не успел предупредить о пружине, и средний, ойкнув, подскочил.
– Не потянем мы обратный обсчет! – он раздраженно ощупал себя сзади. – Не потянем, как хотите!
– Брюки не рвет, – успокоил Знаменский. Он давно бросил попытки обуздать пружину домашними средствами.
Обратный обсчет был назначен по делу о ресторане «Ангара». БХСС заинтересовался бытом нескольких столичных ресторанов, естественно, потребовалось начинать следствие, и Знаменскому досталось это помпезное заведение: серия залов с лепниной и гроздьями хрустальных люстр, полторы тысячи квадратных метров дворцового паркета, меню в тисненных золотом корочках.
Упростить проверку – это значило выяснить, сданы ли все деньги за съеденные блюда. Супов таких-то за такой-то день столько-то. Коньяков. Салатов. Котлет киевских. Мороженых. Кофе. Умножай стоимость на количество, складывай и выводи результат. И заранее можно сказать, что концы сойдутся.
Обратный обсчет надежней, да хлопот с ним не оберешься. К примеру, завезли в ресторан полтонны телятины, в меню три дня фигурировали телячьи котлеты с грибами. Жареная котлета имеет свой законный вес. Чтобы получить его, сырого мяса надо взять больше.
Как только начнешь проверять, а сходится ли завезенная телятина с числом изготовленных из нее котлет, обнаруживается, что на крахмальные скатерти котлеток подано куда больше нормы.
Второй этап – определить: недовложение или пересортица? То есть клали телятины на тарелку поменьше, или часть посетителей (кто обильнее заказывал спиртное) кушала вместо нее говядину. А для этого нужен еще обратный обсчет всех мясных блюд за то же время. И если б только мясо. Ведь и грибы считай, и яйца, и жиры… Не удивительно, что ревизоры взмолились.
Правда, еще недавно при всех ревизиях полагался обратный обсчет, но Министерство торговли его отменило, допуская лишь на случай возбуждения уголовных дел и по специальному постановлению следователя.
Прения в кабинете Знаменского затянулись и ни к чему не привели. В пылу споров он почувствовал, как засосало в желудке – допекли-таки меню в золотых корочках. Мать уехала на медицинский семинар, Колька обретался в пионерлагере, дома в холодильнике ютились две помидорины и пачка масла. Знаменский написал «харчи» и нацепил на шип эуфорбии – несусветно колючего растения, которое держал на окне. Но ревизоров он отпустил уже после закрытия магазинов. Деваться некуда – потопал в единственный буфет, работавший на Петровке допоздна и размещавшийся в корпусе БХСС.
Кормили тут на редкость отвратительно, буфетчик, наглый малый, заворовался без стыда. А кто мог его тронуть? Вскрыть такое ЧП – да вы смеетесь! Чтобы безобразный факт гулял из доклада в доклад года два? И покорно стояли в очереди сотрудники отдела, который занимался борьбой с хищениями, чертыхаясь, хлебали разбавленную сметану, жевали яичницу неведомо на каком масле. Если что перепадало вкусное и свежее, понимали – где-то малый схватил «левак».
 
Доложить комиссару, возглавлявшему БХСС города, не решались. (У тех, кто дослужился до генералов, был для еды свой кабинетик, там все обстояло прилично). В конце концов не выдержал простой постовой у выездных ворот. Уж слишком загруженную машину увозил буфетчик регулярно после работы.
– Ты бы совесть поимел! – сказал он буфетчику.
Тот его обложил, постовой разгорячился и отрапортовал комиссару. На другой день у буфетчика при входе отобрали пропуск:
– Вы уволены.
Кстати, точно тем же способом Петровка была однажды избавлена от своего очередного начальника. Управлять московской милицией его назначили с должности председателя райисполкома. А раньше подвизался он в руководителях райжилотдела и получал за некоторые квартиры наличными. Едва новый шеф УВД расположился в апартаментах, недели три всего погрел шефское кресло, бегом прибежали давние друзья:
– Выручай такого-то, наш человек!
– Ребята, не могу, я же только приступил.
– А у нас на тебя сохранилась компра, записочки есть очень хорошие! На, почитай копии… Видишь, тебе либо стреляться, либо выручать!
Загоревал свежеиспеченный полицмейстер и отправился на Кузнецкий мост в прокуратуру республики просить, чтоб ему из неких высших соображений передали дело «нашего человека». На Кузнецком обещали подумать.
Утром постовой предложил ему предъявить удостоверение, сунул его за пазуху и разъяснил:
– Вам велели сказать, что вы у нас не работаете.
По слухам, обоих – ни полицмейстера, ни буфетчика – никуда не тягали, дабы не мести сор из избы. В буфете угнездилась костлявая дама, которая месяца четыре вела себя сдержанно. А в начальнический кабинет пришел суровый армейский товарищ, до того командовавший дивизией.
Но это случилось позже. А пока царствовал хамоватый буфетчик. Взял Знаменский бутерброды и два стакана с жидкостью, отдаленно напоминавшей кофе. Почти без надежды спросил чего-нибудь домой. Буфетчик посопел-посопел, пошарил в подсобке и вынес сверток, потянувший на весах триста граммов. Бумаги на нем было наверчено несколько слоев, не разобрать, что внутри, но припахивало копченой рыбой, да и цена соответствовала. Повезло! Не иначе потому малый расщедрился, что видел Знаменского с Зиной, а ее удостаивал своей монаршей милостью.
– Можно к тебе? – с таким же утлым кофейным ужином подсел Капустин; приподнял бутерброд с залоснившимся от старости сыром. – Пируем, брат. А ты ресторанное дело ведешь, у меня первейшие торгаши на прицеле.
Капустин служил в подразделении, боровшемся против злоупотреблений в торговле.
– Закатились бы сейчас в любую ресторацию, – возмечтал он. – С черного хода. Расстелили бы нам скатерть-самобранку…
– Еще бы низко кланялись, спасибо, что уважили, – отозвался Знаменский.
– С собой посыльного нагрузили бы разной снедью неописуемой… А то вон разжился каким-то кульком на завтрак и радуешься. Глупо живем.
– Глупо, брат, глупо.
Отпили из стаканов. Хорошо, хоть брандахлыст горячий, есть чем размочить неугрызный сыр.
– Глупо, Паша!
То был пустой треп, теперь голос прозвучал серьезно, с нажимом.
– Это в каком смысле?
Капустин глаз не отвел, усмехнулся.
– А ты в каком подумал?
Знаменский смолчал, но невольно зажевал поспешней. Капустина он знал по институту как однокурсника, и хотя близки они не были, но связывала их известная солидарность.
 
– Правильно подумал, – через минуту продолжил Капустин. – Ты, Паша, учти, я в душе авантюрист. Если что – можешь на меня рассчитывать.
Почти конкретное предложение. Недурно. Ревизоры только начали, а ко мне уже ищут подходы! Авантюрист он, видите ли. И ведь ничем не рискует. Один на один. Даже если б я, подобно Дашковскому, – который чуть что – включает в кармане заграничный диктофон, – если б и я записал застольный диалог, Капустин отшутится: мол, как оперативник прощупал следователя на устойчивость для профилактики.