Антология советского детектива-43. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)
– Но почему она заговорила, только когда вы ознакомились с делом?
– А что в этом плохого?
– Отвечайте прокурору! – одернул судья и, не дожидаясь, чтобы вскочивший адвокат заявил ходатайство, сказал ему: – Отвод вопроса как несущественного. Не удовлетворяю.
– Я еще ничего не успел… – слегка смешался адвокат,
– Но я вас правильно понял? – и судья напомнил Преображенскому: – Ответьте прокурору!
Преображенский четко произнес затверженный текст:
– Да, именно когда я ознакомился со всем делом, все обдумал, то я пришел к выводу, что мы на Михаила Борисовича напрасно клевещем. И я рад, что остальные тоже…
– Ваши радости суд не интересуют, – отрезал судья. – Еще вопросы?
Ознакомился со всем делом – то есть впервые встретился с адвокатом. Он встретился, прочие встретились. Каждый со своим адвокатом. Потом адвокаты встретились. Потом опять с обвиняемыми. И столковались.
Вполуха слушая вариации на тему: Шахов невиновен, главарем был беглый Шутиков, – Томин соскользнул мыслью на Силина. Почему он ринулся рвать сигнализацию? Неверно истолковал инструктаж? Куда бы он – только-только «от хозяина» – делся с каракулевыми манто? Надо по меховщикам полазить. Кто придумал шубки украсть, тот наверняка готовил и рынок сбыта. Между прочим, сел этот битюг за драку с телесными повреждениями, хулиганство и сопротивление власти. В колонии сошелся с рецидивистами, кого-то изувечил, и ему добавили срок. Но все-таки ждала его некая женщина в Днепропетровске.
* * *В последующие трое суток время Томина делилось между залом суда, где толкли ту же воду в ступе, и мелкой беготней вокруг Силина. В промежутках между тем и этим он подбирал накопившиеся хвосты, а в промежутках между промежутками посещал Зину.
– Вот следы твоего любимого «Москвича», – говорила она, раскладывая еще влажные фотографии.
– Ага, сдается, Силин прибыл на склад именно на нем. Просто так на пустырь кому надо заезжать?
– Гляди, здесь машина остановилась, кто-то вылез и переминался с ноги на ногу.
– Следочки изящные. Не чета силинским. У шин есть своя индивидуальность?
– У всего есть индивидуальность, Шурик. Трещинки, ссадины. Но не обходить же гаражи с микроскопом. Дашь машину – скажу, та ли.
– Небогато у тебя, – поддразнивал Томин. – А что насчет владельца изящной обуви? Я не говорю – адрес, но хоть год рождения, например. Или – холост, женат. Неужели не можешь?
– Шурик, поосторожнее! Я тебе еще пригожусь! Пусть твой Силин завяжет мне несколько узлов. Когда человек завязывает узел – это я тебя просвещаю…
– Большое спасибо.
– …то узел с точки зрения криминалистики нередко индивидуален почти как почерк.
С Силиным он держался ровного доброжелательного тона, хотя тот не желал раскалываться.
– Я с вашим братом разговаривать не нуждаюсь! Посадили – все! Кончено! – то и дело норовил сорваться на крик.
– Уймитесь, Силин. Горло поберегите.
– Да об чем говорить? Что надо, я рассказал.
– Что ночью залезли? Что взяли шубы? Редкая откровенность. Если б не признались, мне бы в жизни не догадаться!
– Веселый вы человек, гражданин начальник.
– Работа такая – смешная. Вот, скажем, вы. Освободились, собирались к своей Галине Петровне. Нет, вдруг двинули в столицу, где у вас ни кола ни двора. Говорите, в одиночку пробрались на склад. Смешно? Смешно.
– А тут будет один ответ: катитесь вы и так далее! Ясно?
Томин катился, к вечеру снова забегал в отделение милиции, где содержался Силин, едва помещаясь в КПЗ с одним-двумя пьяными хануриками.
– Давайте-ка побеседуем.
– А потом десять лет в зубы и езжай, Силин, лес рубить? Хоть буду вам руки лизать, хоть матом обложу – все одно.
Что ж, резонно. Взят на краже – тюряга. Но и у Томина работа.
– Суд, между прочим, учитывает чистосердечное признание. Сами знаете.
– Что я знаю? Что знаю?! Ты меня не доводи, я такой! В темный подъезд заходить будешь – бога вспомни! Дети есть – пусть дома сидят! Ты понял, ты?!
– Нервы у вас, Силин, ни к черту. Жалко смотреть.
Силин вдруг обиделся:
– А ты меня не жалей! Пожалел волк кобылу. Ты чего ко мне привязался, чего добиваешься?
– Человек должен отвечать за то, что сделал. По справедливости. А за других он отвечать не должен.
– Ха! Насчет справедливости я ученый. Справедливость… – он заколебался, но желание высказаться одержало верх над недоверием. – Сказать, как я срок схватил?
– Была драка в нетрезвом виде.
– Это по бумажке. А по жизни? По правде?
– Ну?
– Я со свадьбы ехал. Сижу в электричке. Нормальный человек может со свадьбы в трезвом виде?
– Трудно.
– Значит, я пьяный законно. Еду домой, никого не трогаю. Бац – контролер. «Ваш билет». Я ищу, куда дел, а он ко мне вяжется: «Гражданин, сойдемте». Я его отодвинул, он за свисток. Ладно, думаю. Сошли. Ищу билет, чтоб отцепился.
– Так и не нашли?
– Найдешь тут, когда он на рукаве виснет. «Пошли, говорит, в милицию»… Рази я его бил? Всего-то стряхнул с руки, чтоб не мешался.
– Но он вроде там пострадал?
– Так не вяжись к здоровому мужику, коли вовсе ветхий!
– А дальше?
– Дальше суд. Красота! Я толкую – билет же был. В отделении, когда карманы выворачивали, его же нашли! А она мне – судья: «Кому, – говорит, – теперь нужен ваш билет?» Это, по-вашему, справедливо?! «Вы, – говорит, – билет на проезд покупали, а не хулиганить». А?! В гробу я видал такую справедливость!
Картинка рисовалась живая. Мельчайший начальничек, он готов костьми лечь, защищая свой авторитет. А судья автоматически солидарна с представителем власти.
Томин купил в кулинарии полкило жареной наваги и бутылку молока. Скармливая их Силину, сердито убеждал:
– Вы же взрослый человек, Степан Кондратьич. У контролера должность. Что с ним было?
– Чего-то там себе отбил.
– А в колонии опять хлюпик под горячую руку попался?
– Там целая кодла была. Кабы я им поддался, мне бы вовсе не жить! Вы бы, гражданин начальник, помыкались там, тогда бы с полслова соображали… Приклеилась ко мне шпана. Сперва смешочки, дальше – больше. «Комод, пойди туда», «Комод, пойди сюда». Каждый день в барак, как на войну шел. Раз потолковали, другой, – показал на кулаках. – Вижу, либо я кого угроблю, либо они меня. Ну, одному гаду ребра и попортил. Подошел такой момент. И кто виноват? Знамо дело, Силин. У него же в приговоре полная аттестация, какой он есть бандит! Два года припаяли. Справедливо?!
– Обидно, Силин.
– Теперь, допустим, есть душевный человек и в большом авторитете. Он глядит, такое дело, и говорит: «Баста! Комода, – говорит, – не трожь». Вот оно где справедливо-то! Вот где по-человечески!
– С ним вы и встретились в Москве?
Силин разом замкнулся, набычился.
– Ни с кем я не встречался! Я пример привел – кто мне друг, а кто враг, ясно?
Куда ясней. Теперь, конечно, казнится, что поддался душевному человеку. Поверил себе на погибель. Сидел бы в Днепропетровске, а не в КПЗ, где сверлит мысль: как так случилось? Почему я засыпался?
– Завяжите мне на память несколько узлов, – протянул Томин кусок веревки.
– Узлы? А-а, дамочка будет експертизу делать. На доброе здоровье.
И, допив молоко, огромными ручищами ловко стал вязать узлы…
* * *– Веревку на мешке затягивал Силин, – определила Зина.
– А кто клал шубы в мешок?
– Везде и на всем только отпечатки его пятерни. Что касается маршрута по складу, – она достала расчерченный лист, – крестиками я пометила пункты, в которых уверена, что он был. А вот здесь два сомнительных кружочка. Сторожа безбожно натоптали.
– Так он прошел прямо тут? Рассказывает иначе.
– По-моему, он тебе нравится, этот пещерный житель.
– Жалко дурака. «Я пошуровал и выбрал три каракулевых пальта». Да он не отличит каракуль от цигейки! Он всю дорогу был грузчиком, а в колонии шесть лет работал на лесоповале.