Антология советского детектива-43. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)
Самонина волновалась за Андрея Иваныча. Но вот из темноты его голос, возбужденный, гневный:
— Это не советские люди!.. Не любят они свою родину!.. Можливо ли так!.. Им задание — дорогу рвать, а они у лесника пить водку!.. Плохо, очень плохо!.. — И все это пополам с дурными словами, каким научили его в копай-городе от безделья и озорства.
— Нашлись пропадущие!
Не выполнившие задания подрывники связаны и обезоружены Крибуляком. Оба пьяны-пьянехоньки, что называется, и лыка не вяжут.
Андрей Иваныч, презирающий всяческих нарушителей дисциплины, все никак не успокоится, и теперь достается уже не одним виновникам только что случившегося несчастья.
— Пить… этот… самогон?! Тьфу!.. И так много!.. Большая-большая кружка!.. Мы, словаки, пьем сливовицу, сладкую, рюмочкой пьем, вот такой маленькой… И кушать надо, кушать!.. А партизан утрется рукавом, и это у вас называется… э-э… закусить мануфактурой!..
Правильно он говорит, а мужики зубы скалят: его нерусский выговор наших слов, неумелая ругань, конечно, им в забаву, и это еще более возмущает Крибуляка.
— Какого бога смеетесь?!
Марья Ивановна тут как тут. Берет расходившегося друга под руку и уводит к своей повозке.
Через полчаса по колонне проходит известие, что вся бригада в сборе. Двинулись дальше по знакомому лесному большаку. Подвода Самониной и Крибуляка в колонне головная. Деревья шумят вверху, вокруг все спокойно, ни крика, ни выстрела. Чащобы сменяются полянками.
— Сама поправляй лóша… Не мóжу на ветер сидеть… Глаза колет…
Передав вожжи Марье Ивановне и повернувшись к ней спиной, Крибуляк усаживается поудобней, вскидывает на голову башлык плаща. Столько ночей без сна, как тут не болеть глазам…
Дорога идет то наизволок, то под увалы, вилюгами. Приглядывается Марья Ивановна к чернеющим во мгле кустам и деревьям, к пенькам и выворотням: нет ли опасности. Сколько раз напарывались на засады. Вот словно бы кто-то за деревьями прячется. Попридержала коня, — нет, это лишь померещилось.
— Но-о, Васька, но-о!..
Выехали на Долгую поляну. Место открытое, вся колонна на виду: этакий хвостище тянется по лесу.
Вдруг всхрапнул конь, запрядал ушами и ноги его наструнились. Самонина замерла, тараща глаза в молочную мглу. Дерево, что ли, поломанное впереди и что-то в нем неестественное. Намотала вожжи на руки, изо всех сил потянула на себя.
— Андрей Иваныч, засада!..
— Кустов боишься… Но!.. — Крибуляк, не оборачиваясь, хлещет коня плетью. Марья Ивановна вожжи крепко держит, а лошадь, занузданная, становится на гопки.
— Конь беду чует, а ты не чуешь!.. Погляди!
Досадуя на ее упрямство, он поворачивается, снимая башлык.
— И верно, кто-то есть…
Партизанскую одежду с себя долой, остается в немецкой, на шею — трофейный автомат.
— Что там у вас? — кричат сзади. — Самониха, дай дорогу!..
— Тише!.. Где командиры?
Следом за комиссаром подходят Спирин, Сафонов, Почепцов, еще кто-то.
— Засада!..
Все напряженно всматриваются во тьму, куда с разрешения командиров уходит Крибуляк, маяча на фоне ночного мутного неба. Слышится голос Андрея Иваныча, что-то выкрикивающего по-немецки. От показавшегося подозрительным сломанного дерева отделилась человеческая фигура, из кустов выходят еще трое. Крибуляк что-то им объясняет, жестикулируя, они здороваются и чуть ли не обнимаются с ним. Вперемежку с его речью долетают до слуха обрадованные возгласы немцев.
— Пора! — Беспрозванный и Сафонов пошли первыми, оба в форме вражеских офицеров, за ними — Сивоконь, Почепцов, еще пять-шесть бойцов с полицайскими повязками на рукавах.
Что происходит там, впереди, трудно понять. Подошедшие вместе с Беспрозванным также ведут с незнакомцами как будто бы мирный разговор. Чей-то резкий выкрик, затем шум недолгой схватки.
Лишь когда разрешено было подъехать, Марья Ивановна узнает от Васи Почепцова, что захвачены четыре немецких летчика и самолет. Новость пошла дальше по колонне. За несколько минут у двухмоторного «юнкерса» накапливается толпа ликующих партизан. Они окружили пленных, рассматривают пулеметы, снятые летчиками с «юнкерса» и установленные на перекрестке дорог. Люди оживленно делятся впечатлениями, хвалят Крибуляка.
И действительно, молодец Андрей Иваныч! Экипажу самолета, совершившему тут вынужденную посадку и занявшему круговую оборону на случай встречи с партизанами, он выдал себя за командира карательной экспедиции, а партизан — за мадьяр и полицаев, едущих для облавы на «лесных бандитов». Если б знали немцы, кто перед ними, сколько бы людей наших они побили. Страшно глядеть на груду боеприпасов, заготовленных ими для боя. А благодаря Андрею Иванычу по партизанам не сделано ни единого выстрела.
Все четыре летчика — офицеры. При них планшеты с картами и важными документами, рация.
Партизаны в самолете обнаружили запас продовольствия, поделили между собой сигареты, шнапс, консервы, женщинам раздали шоколад. Марье Ивановне тоже досталось на один зубок. Самолет облили бензином и подожгли.
Бригада продолжает путь туда, откуда поднимается утро и доносится грохот приближающегося фронта. Крибуляк в настроении: размашисто шагая за санями и прислушиваясь к далекому грохоту, он выкрикивает задорно, изменяя слова листовки на свой манер:
Фронтовик — домой, партизан — домой,Чех, словак — домой, болшевик — домой.А немцам и полицаям — голова долой!..22
Маленькое существо под сердцем ворочается, толкается, дает о себе знать.
— Ишь ты, шустрый!
Марья Ивановна замечает за собой, что она уже любит это существо, ждет не дождется его появления на свет. Иметь своего малыша — ведь это же такая радость, без которой нет на земле настоящего счастья. И этой-то радости всегда Самониной недоставало. Всю ее переполняет сладкое и тревожное чувство материнства. А она на первых порах еще стыдилась, глупая, своей беременности, увязывала потуже тяжелеющий живот платками. Заметила и то, что все радостней и приятней заглядывать ей в смуглое, красивое лицо Крибуляка, видеть его глаза и губы в задумчивой улыбке, дорогие ей черты, которые должны повториться в ее ребенке. Жизнь без того и другого ей теперь и не мыслится.
В один из дней фронт загрохотал совсем рядом. Видны даже вспышки разрывов, а в небе над горизонтом то тут, то там возникают карусели воздушных боев. По шляху, на котором когда-то Марья Ивановна видела наступающих немцев, потянулись колонны машин и танков с черными крестами, только теперь уже в обратном направлении.
Перешедшие линию фронта представители Советской Армии принесли приказ партизанской бригаде: оседлать грейдер у Дерюжной, перекрыть путь отступающему врагу. Предстоял решающий бой. Нужны только те, кто способен носить оружие, остальные направлены по домам. Теперь гораздо безопасней в родных деревнях: не до партизан немцам, не до их семей, впору самим ноги унести. Полицаи тоже забеспокоились. Одни, чье рыльце в пушку, конечно, бегут с немцами, другие прикидываются невинными овечками, третьи, кляня свою оплошность, переходят на сторону партизан.
Марья Ивановна, по настоянию Крибуляка, а также самого комиссара, оказалась в Любеже у бабки Васюты. С нее взяли слово, что до прихода советских войск она никуда отсюда не отлучится.
Два дня гремело по всей округе и, кажется, всего сильнее в той стороне, где партизаны должны были перерезать отход врагу. Только упрямство бабки удерживало разведчицу на месте — хотелось побежать туда, где партизаны: может, она там нужна, может, с Андреем Иванычем что случилось. И как только в Любеж вошли первые наши солдаты, навстречу которым в слезах, с криком радости бросились все от мала до велика, Самонина как можно быстрей подалась к месту боя партизан.
Тридцать километров она прошла или больше — ни разу не оглянулась. Думы только о Крибуляке, о своих друзьях. У первого же встретившегося знакомого по отряду спросила с замиранием сердца;