Антология советского детектива-43. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)
Нервы у него не выдержали.
– Черт возьми! Да садитесь же! Вы меня разволновали. – Он взглянул на бутылягу скотча, а потом на Бригитту, которая стояла, прислонившись к стенке, и внимала нашим речам. – Может, мне развязать, Рита? Хотя бы на сегодня?
У него было такое страдальческое лицо, даже нос уменьшился от переживаний, жалость проснулась во мне, будто я сам завязал и пер на горбу целый мешок неразряженных нервов, жаждущих окунуться в ведро водки и вырваться на вольные просторы [41] .
– Выпейте немного, все-таки сегодня у вас обоих было много впечатлений, – благостная Матильда кивнула головой.
– Ах, как я пил в свое время. Как я пил, – говорил он, со смаком наливая в стакан виски и закладывая туда лед. – Знаете, Алекс, сейчас я не успеваю жить, я думаю о сне, как о печальной необходимости, и, засыпая, уже с нетерпением ожидаю утра. А было время, когда от пьянства я уставал жить и мечтал заснуть пораньше, чтобы не видеть ни знакомых лиц, ни телевизионный ящик, чтобы ничего не слышать, ничего. Напиться и свалиться в постель, – он сделал большой глоток.
Щеки Фауста сразу порозовели, и крючковатый нос принял благообразные формы.
Он выпил до дна и даже поперхнулся от счастья.
– Что вы знаете обо мне? Небось получили циркуляр – сбежал предатель, неприятный толстяк с висячим носом, правда, Рита? Иуда, законченный подлец, переметнувшийся к врагу. Вы спрашиваете почему? Да я никогда бы в жизни на это не пошел, если бы, если бы… – Он налил себе виски до самых краев, разбавлять, видимо, так и не научился. – Да, вы меня заинтриговали. Я бы никогда не ушел, но мне грозила смерть! Вы действительно думаете, что можно вызволить семью? Скажите, а если я соглашусь на сотрудничество, я мог бы определить его рамки? Я не хотел бы выдавать людей, но я могу писать в газеты, это все-таки не шпионаж? Могли бы американцы помочь мне организовать газету? Я бы такое написал!
– Думаете, что в этом случае наши не будут на вас в претензии? – съязвил я.
– Плевал я на ваших, дело во мне самом. Ненавижу я ваших. – И Фауст засосал хорошую дозу скотча.
– В Лондоне вы будете в безопасности, вам организуют негласную охрану Кстати, сколько вы получаете в каирском университете? Что вы там делаете?
– Как ни смешно, преподаю мекленбургскую историю, платят гроши, но нам хватает, спросите у Бригитты. Вот пиджачок, вот брюки, ем я скромно, пытаюсь худеть. Машина мне не нужна, пользуюсь машиной Риты, женщина она добрая и сравнительно состоятельная.
Он взял руку Бригитты и прикоснулся к ней губами – виски уже затуманил ему башку.
– Вы самоуверенны, Алекс, и это, конечно, хорошо. Но вы ничего не знаете обо мне, я ведь в отличие от вас не со стороны пришел в службу, я ведь белая кость, я ведь вырос в шпионской среде и, если угодно, с пеленок впитал дух организации. Что вы поднимаете брови? Не знали? Не пейте много, а то не запомните, вылетит все из головы. Послушайте меня. А насчет американцев и вашего предложения я подумаю. Если честно, не нравится мне это.
Хотелось трахнуть его кулаком по голове, как по мекленбургскому телефону-автомату, в котором застряла монетка, – так надоели мне эти рассусоливания, сказал бы просто: берите билеты в Лондон, Алекс, – и точка. Но я налил себе виски и сделал вид, что меня дико интересуют все его дурацкие россказни.
Глава седьмая о детстве герцога, об искусителе Карпыче, о безумном танго под зеркальными потолками и о спинке стула, заслонившей солнце
Ион затянул свою песню – я не перебивал его, попивал себе виски и прикидывал временами, псих он или просто так.
– Мой отец служил в лагере, где я и родился; сам он деревенский, приехал в семнадцатом посмотреть на большой город и накупить гостинцев, а попал в заваруху – принял в суматохе сторону трудящихся, получил пару пуль в Гражданку. Потом призвали его в интересную организацию… Но человек был добрый, незлобивый, на балалайке хорошо играл… До сих пор помню: воскресенье, луна над тайгой, он в гимнастерке и сапогах, с балалайкой в руках, она то хихикает, то плачет… Мы сидим – мама, я и он – на скамейке у дома. Я, конечно, полагал, что отец сторожит отпетых преступников, – что я тогда понимал? – да и уголовников там хватало, не только политических. Однажды двое бежали, убили часового, взяли оружие. Отец возглавил группу преследования, беглецы яростно отстреливались, и оба погибли. Отец рассказывал, как убил одного их них, просто рассказывал, как нечто совершенно обыденное: зашел сбоку, встал за дерево, прицелился, мягко нажал на курок, выстрелил. Потом взял свою балалайку и заиграл, а я все пытался себе представить: как это?.. Есть человек, и вдруг его нет?.. Неужели так когда-нибудь произойдет и со мною? В детстве, Алекс, смерть чувствуешь гораздо острее, она кажется ужасной и невозможной, с годами дубеешь и привыкаешь к этой мысли, постепенно, но привыкаешь…
А потом вытянул один дружок моего отца в столицу и устроил в известное костоломное подразделение, где не миловали ни чужих, ни своих, доводили все дела до победного конца. Правда, отец по малограмотности был там на подхвате, для следствия его не допускали, а для палаческих функций он не подходил: тут тоже подбирали с учетом характера, а он был мягковат… так мне казалось, по крайней мере.
Однажды подсадили его в камеру к редактору одного журнала, а тот на другой день возьми и напиши записку начальнику: “Уберите от меня этого дурака, мне тошно от его глупых вопросов!” Довелось ему быть и на обыске жены Троцкого, рассказывал об этом скучно: мол, кричала все время: “Кого обыскиваете? Отца нашей революции! Вам еще зачтется все это!”
И зачлось в скором времени. Дальний знакомец папы, один директор завода, был арестован и после допросов выбросился в пролет лестницы – тогда еще железных сеток там не было, – но умер не сразу. И по мистической причине, хотя они лишь пару раз где-то с отцом выпивали, на каменном полу, весь разбитый и окровавленный, начал повторять, словно в бреду, имя отца. Его тут же взяли. Отсидел он полтора года во внутренней тюрьме, ожидая расстрела, но тут царица-случайность помогла. Клеили ему обвинения в троцкизме, и дело попало к дружку по отделению, а тот порядочным человеком оказался, взял дело и к начальству: “Да какой он троцкист, если грамоте лишь недавно выучился и с трудом рабфак окончил?” И убедил. Выпустили отца и выгнали со службы… Правда, отправили из столицы в далекий городок, помогли устроить на должность инженера в какую-то инспекторскую организацию – у нас же все инженеры, правда?
Началась война, и он сразу пошел на фронт. Отвоевал, и снова взяли отца в отвергнувшую его организацию, тем более что после войны дел не поубавилось, с запада шли пленные, их приходилось фильтровать, отсеивать, высылать и сажать. Назначили отца большим начальником в приграничный областной город, где, между прочим, пошаливали местные враги режима. Знаете, как у нас в провинции, Алекс? Три там хозяина: партийный босс, начальник округа и глава карательной организации. Жили мы… куда там аристократам! Двухэтажный особняк с часовым у входа, яблоневый сад с забором, над которым заграждение из колючей проволоки, две немецкие овчарки.
В общем, голода и разрухи я не ощущал, радовался жизни и собакам, раскатывал на отцовских автомобилях с его личным шофером (у отца были “ауди” светло-кофейного цвета с открытым верхом, “опель-капитан” и “опель-кадет”), раскатывал и не понимал, почему люди смотрят на меня угрюмо, без всяких восторгов, а со страхом… Я уже в школу ходил и кое-что понимал, читал серьезные книжки, самообразовывался и даже отца просвещал. Народ вокруг него крутился боевой, энергичный, словами не бросались, обстрелянный был народ, закаленный. Иногда напивались до чертиков.
Помню друга отцовского, генерала в красных трофейных кальсонах, орал он что-то о бандитах на постели в подпитии – рядом девка полуголая, – вдруг как вытянет из штанов на стуле пистолет и давай палить в потолок… Хорошо помню юбилей отца. Собралась местная элита со своими бабами – все глупые как пробки, в тысячу раз тщеславнее мужей, все помешаны на трофейных тряпках – кто-то встал и говорит: “За юбиляра мы еще выпьем. А первый тост наш, товарищи, за вождя народов, за гения человечества”, – и так далее. Впервые я почувствовал какую-то несправедливость: почему за него, если у папы юбилей?
