Антология советского детектива-43. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)
— Белым днем не осмелится, а к ночи присматривать будем.
— Развод в восемь? — спросил Томин.
— В восемь. Гусев — замнач по оперативной части — вернется в шесть.
Томин глянул на часы. К семи надо быть в Москве. Принять душ, сменить рубашку — и к Паше: ведь сегодня знаменательная юбилейная суббота, на которую он обещал явиться хоть с того света.
* * *Багров одолел свои двенадцать километров.
Облепленный снегом, зелено-бледный, почти неузнаваемый добрел до стоявшего на отшибе обнесенного плетнем дома. Осторожно заглянул в окно и постучал пальцем по стеклу. За дверью послышался голос: «Кто там?»
— Дед Василий, отвори.
Дверь приоткрылась, высунулась седая голова. Уставилась на пришельца с недоумением, пошевеливая бровями, стараясь сообразить, кто пожаловал.
— Да я же это, я… — просипел Багров.
— Мишка?! — ошеломленно вскрикнул дед. — Откудова тебя черт нанес?..
— Ш-ш… один ты?
— Кому у меня быть?
Уединенно жил старик, держал пасеку. Ходили к нему только за медом, который он предпочитал выменивать на продукты, чтобы не таскаться самому в город: ноги донимали. А последние дни визитеров не случилось, и некому было доложить деду Василию о городских новостях.
— Чего не пускаешь? — беспокойно заозирался Багров; тело его рвалось в тепло и укромность.
— Снег стряси.
Нежданный гость снял шапку, хлопнул о колено, криво надел и чуть как бы пошатнулся. Спиртным, однако, не пахло, дед Василий в свои без малого девяносто лет сохранил и безошибочное обоняние, и зоркость. Он взял веник, сам обмел Багрова от плеч до валенок.
— Теперь заходь.
И, запирая за ним, тоже внимательно осмотрел округу. Багров рухнул на табуретку у теплой печи, закрыл глаза. Дошел!
— Дошел, видать, до ручки, — пробурчал дед Василий. — Сымай тулуп, Михайло.
Тот кое-как расстегнулся, стащил полушубок, дед бросил его на лежанку сушиться. Шапку, дивясь дорогому меху, уважительно повесил на гвоздь. Потом оглядел небогатое свое стариковское хозяйство, достал растоптанные бахилы:
— Обутку смени.
— Не могу, потом. Картошкой пахнет… — запекшимися губами выговорил Багров.
— Картошка с голодухи — вред один. Меду тебе надо, мед силу даст. Спасибо, чайник горячий, — он старательно задернул занавеску на окне, к которому приставлен был стол.
Долго и жадно ел Багров хлеб с медом, запивал чаем. Оживал. Хозяин счел, что пора и поговорить.
— Сколь же ты не досидел, Михайло?
— По амнистии, дед.
— Ты это… не загибай! Думаешь, я по старости сдурел вконец?
— А не сдурел, так не спрашивай.
— А ежели мне интересно?
— Ишь ты, ему интересно! — язвительно скривился Багров.
— Дерзить не смей! А то вот тебе Бог — а вот порог! — Дед Василий распрямился; даже и теперь еще проступали в нем прежняя стать и размах.
— Так-таки и выгонишь? Савельева внука?
— Только ради светлой памяти, — помолчав, сказал дед и перекрестился. — Слава Господу, Савелий не дожил!
— Слушай, мне от тебя ничего не нужно. Может, переночую — и прощай. Вот только… выпить бы малость.
— Выпить нету, — решительно ответил хозяин.
— Врешь. Держишь небось для зятьев.
— А хоть бы и держал! Водки не дам! Ты через нее и сгинул!
Невдалеке забрехала собака, дед Василий озабоченно приник к занавеске, проследил за кем-то, обернулся к обмякшему за столом Багрову:
— А скажи на милость, за каким шутом ко мне-то пожаловал? То годов пятнадцать глаз не казал, а то на тебе — явился!
— Прикажешь к Матвею идти? Или к Андрюшке Зубатому? Там меня враз и прихлопнут.
— Все одно поймают, Михайло. Куда денешься?
— Потом пусть ловят, — равнодушно уронил тот.
— Пото-ом?..
Косматые брови взлетели, собрав лоб в глубокие морщины, затем поползли вниз, нависли по бокам ястребиного носа.
— Чевой-то ты задумал? А? — грозно приступил дед к гостю.
Но уже не те были годы, когда Мишку устрашал закадычный Савельев друг.
— Дело есть, — твердо и тяжело легли его слова поверх стариковского окрика. — Что-то жарко у тебя, — попробовал отвлечь разговор в сторону.
Дед сел против него.
— Это от меду. Сколько ден не емши-то?
— Двое суток.
— Ох, Михайло, натворишь ты беды! Ведь чисто зверем смотришь!
— Я сейчас зверь и есть… Зверь за добычей, а за зверем — охотники.
— Ну, вот чего: отвечай по чистой совести — какое твое намерение?
По совести Багров ответить не мог. Но старик был пока очень нужен. И — подспудно где-то, на дне сердечном — было перед ним немного стыдно. Потому ответ прозвучал без вызова, по-родственному:
— Слушай, дед, я много куролесил, верно. Однако не подличал. Ты за мной какую подлость помнишь?
— Еще бы не хватало!
— Так вот те крест — мое дело справедливое.
— Будто ты в Бога веруешь!
— Тогда памятью Савелия Багрова клянусь! — поднялся торжественно.
Встал и дед Василий.
— Гляди, Михайло, не бери греха на душу!
Багров пошел к лавке, повалился на нее:
— Стемнеет — разбудишь.
Хозяин зашаркал к окну. Снег перемежился, но тучи висели серым пологом.
— По такой погоде часов с пяти смеркаться уж начнет, — сообщил он.
Багров не откликнулся — спал.
* * *Снег перемежился. В поле зрения появился дворник с широченной лопатой; послышался характерный скребущий звук. Томин стоял у отворенной форточки и прихлебывал жидкий и слишком сладкий кофе, который налил ему из своего термоса дежурный (извинившись, что некрепкий и пересахаренный: и то и другое «из-за сердца»).
Еловские стражи порядка, «заведенные» Томиным, теперь уже сами себя подхлестывали и делали все как надо. Период чесания в затылке миновал. Но на долю Томина оставалось кое-что, чего он не мог никому передоверить.
— Иван Егорыч, подскажите, с кем Багрова ближе всего?
— Исключая мужнину родню, Майя Петровна со всеми ладит. Но так чтобы закадычно… вот, правда, с Сергеевой они дружат. Это завпарикмахерской. Вдвоем нам шею мылят.
— Мне бы с ней перемолвиться без свидетелей. Они вместе работают или посменно?
— Как когда. Ну-ка, Витек, добеги.
Дворник, скрывшийся из глаз, теперь двигался в обратном направлении, толкая перед собою целый сугроб. Куда он денет такую гору? Тут нужна лопата поменьше. Но дворник, словно в ответ, уперши черенок в согнутое колено, поднял сугроб и широким махом откинул в сторону. Отличные мужички жительствовали в Еловске… Виктор вернулся с известием, что заведующая Сергеева управляется одна.
…В маленькой парикмахерской на три кресла «предбанник» для ожидающих был отделен от основного помещения полузадернутой портьерой.
У Сергеевой сидел клиент, доносились самые обыденные реплики. Единственное упоминание о Багровой не представляло интереса: та пошла к врачу, потому что лишилась сна. Но Томин все же прислушивался.
«Здесь немного снять?.. Одеколончиком?..» Женский голос почему-то нравился. Такие голоса — у благополучных, жизнерадостных людей.
Клиент выплыл из-за портьеры в благоухающем облаке, и Томин занял его место.
Женщина в белом халате спиной к нему заметала остриженные волосы. Затем скрылась за внутренней дверью и тотчас вернулась, неся чистое полотенце и мисочку с водой. Томин внутренне ахнул. На полдороге Сергеева увидела его в зеркале и резко остановилась, плеснув мисочки на пол.
Долго они молчали, отброшенные этой встречей лет на тринадцать — пятнадцать назад, когда она — нынешняя Сергеева, прежняя Шахова — отдала Знаменскому и Томину своего мужа, крепкого подпольного дельца. Beроятно, не страстно любимого, но любящего, щедрого и очень богатого.
По собственному побуждению отдала, без нажима и внешней необходимости. Заподозрила, что он замышляв «убрать» опасного свидетеля, — и отреклась, не побоявшись статьи с конфискацией.
На всегдашний Пашин вопрос — что, мол, толкнуло? — ответила: «Я могу быть женой расхитителя, но не уб…» И дальше выговорить не сумела, захлебнулась страшным словом.