Медведь для Маши (СИ)

Меня бьёт крупная дрожь, а глаза вновь наполняются слезами. Забираюсь под одеяло, сворачиваюсь клубочком, но всё никак не могу согреться. Острые льдинки впиваются в кожу, но она почему-то не превращается в ледяной кокон, а напротив — огнём горит. Понимаю, что заболела. И дышать постепенно становится всё труднее. Внутри грудной клетки будто что-то простреливает.
К моменту возвращения Михаила сил уже совершенно не остаётся. Даже руку поднять не получается. Кажется, что она неимоверной тяжестью налита. Что я сама превратилась в нечто тяжёлое, пригвождённое к кровати. Встревоженное лицо мужчины начинает расплываться перед глазами. Я какое-то время ещё пытаюсь проморгаться, но быстро сдаюсь. Сил нет даже на это.
И постепенно совсем уплываю в липкую темноту. Мне то жарко, то холодно. Я пытаюсь скинуть с себя неприятные путы, но не выходит. Не знаю, сколько проходит времени, прежде чем снова открываю глаза и осмысленно смотрю на Михаила. Сейчас его лицо вижу чётко и знобит меня уже меньше.
— Привет, — улыбается. — Ты как? Что-нибудь болит?
Внимательно прислушиваюсь к себе и отрицательно качаю головой. На удивление это действие даётся мне довольно легко.
— Это хорошо. Но сейчас нам предстоит серьёзный разговор.
И после этого Михаил рассказывает мне о заболевании, о том, что приходил врач и назначил лекарства, и о том, что теперь ему придётся быть моим медбратом, чтобы меня не госпитализировали. А я должна слушаться и не сопротивляться лечению.
Рассказ Михаила приводит меня в ужас. Мало того, что я понимаю, как проходил осмотр, так и ещё и осознание греховности происходящего приходит.
Остервенело мотаю головой, показывая, что не разрешу к себе притрагиваться. Никаких иголок, воткнутых в своё тело, не потерплю.
— Маша, это необходимо. Я же объясняю, что если ты откажешься, то тебя госпитализируют, привяжут к кровати и точно не спросят согласия и уговаривать не будут. Я не хочу заставлять тебя силой. Для меня самого это стресс. Я никогда уколов не делал и боюсь тебе боль причинить. А если ещё и насильно это делать придётся, то совсем нехорошо выходит. Ты подумай. И таблетки врач прописал. Не заставляй меня их силком тебе в горло запихивать.
Задыхаюсь от страха, возмущения и стыда, вцепляясь в одеяло, которое натянула до самого подбородка.
— Сейчас, — говорит Михаил и уходит. А возвращается с блокнотом и ручкой. — Ты хочешь мне что-то сказать?
Хватаю бумагу и вывожу дрожащими руками:
«Грех!»
— Не грех это, — вздыхает Михаил.
«От нечистого!» — вывожу и смотрю яростно на мужчину.
— И что мне с тобой делать? Я не хочу, чтобы тебе ещё хуже было. У меня ответственность за тебя. Если ты не согласишься на лечение, то придётся отправить тебя в больницу. Маш!
Мотаю головой и закрываюсь одеялом полностью, отворачиваясь к стене. Слышу тяжёлый вздох Михаила и его шаги. Он покинул комнату. И только я немного расслабилась, как он вернулся с тарелкой супа.
— Тебе поесть надо. Молитву над едой я прочёл. Садись и бери ложку.
Смотрю на суп, принюхиваюсь и отодвигаю тарелку.
— Что опять не так? — вздыхает Михаил.
«Пост!» — пишу на листке.
— В жопу! — срывается он, заставляя меня вздрогнуть и попытаться отползти подальше. — Ещё мне этого только не хватало! Ты заболела и тебе необходимо нормально питаться, а не травой этой. В бульоне есть природный антибиотик. Считай это народным средством лечения. Так что, бери ложку в руки и вперёд!
Упрямо сжимаю губы и мотаю головой.
— Ладно, придётся по плохому.
Михаил ставит тарелку на тумбочку, а потом садится рядом со мной на кровать и одним чётким, быстрым движением пересаживает меня на свои колени. Пытаюсь вырваться, но куда там! Он скручивает меня по рукам и ногам, плотно заматывая в одеяло, как маленькую.
— А теперь рот открывай, если не хочешь, чтобы я ещё и клизмы тебе делал.
У меня глаза на лоб лезут.
— А как ты думала? — усмехается этот огромный бородач, подсаживаясь ближе к столу. — Открывай рот.
Я только плотнее губы сжимаю. Он же несерьёзно по поводу клизмы? Человека нельзя так накормить! Или он просто поиздеваться надо мной хочет?
 
— Быстро! — рявкает Михаил. У него явно закончилось терпение.
Мне страшно, но я не сдаюсь. Тогда он зажимает мне нос, заставляя открыть рот, после чего вливает в меня ложку бульона.
— Глотай, — рычит.
И от страха я глотаю.
— Ну вот, раз уж ты уже разговелась или как там у вас правильно, то теперь и сама справишься.
Он выпускает меня из захвата, вручает ложку в руки и кивает на тарелку.
— Ешь или я весь суп в тебя подобным образом волью. Ты же этого не хочешь?
Мотаю головой, всхлипывая. А потом осторожно начинаю есть. Инстинкт самосохранения снова перебивает всё остальное.
Михаил ждёт, пока я не доем всё до капли, после чего забирает тарелку, удовлетворённо кивая.
— Надеюсь, с уколами и таблетками всё будет без предварительного принуждения, — говорит он, вызывая во мне бурю негодования. А ещё я чувствую страх и беспомощность. Понимаю, что к моему мнению никто здесь прислушиваться не будет и согласия ждать тоже.
Михаил дал это понять, ещё когда раздевал меня, наплевав на протесты с моей стороны.
Хмурюсь и отворачиваюсь к стене.
  
Глава 8
 
Михаил
Неприятно было принуждать Машу, но понял, что по-другому у меня накормить её не получится. Надеюсь, она сделала правильные выводы, и уколы у нас пройдут не в таком стрессе. А их уже скоро делать нужно будет. Бросает в холодный пот при одной мысли.
Я беру инструкцию, оставленную Константином Львовичем, внимательно её перечитываю, потом смешиваю антибиотик с лидокаином, выдавливаю пару таблеток из блистера и обречённо топаю к Маше в спальню. Она делает вид, что спит, хотя я заметил, как девушка вздрогнула, когда я зашёл.
— Ну что, Спящая красавица, давай-ка лечиться, — кладу лекарства на тумбочку. — И я знаю, что ты не спишь.
Маша испуганно распахивает глаза и поджимает губы.
— Переворачивайся на живот. Если не будешь дёргаться, то будет не так больно.
Но девушка упрямо остаётся лежать в прежней позе. Хочется издать страдальческий стон, но я сдерживаюсь. Надеялся, что сегодняшний обед заставит её сделать правильные выводы, но, видимо, ошибся. Упрямая.
— Ещё раз прошу по-хорошему, а потом начинаю применять силу, — угрожаю, но стараюсь голос сделать как можно мягче. — Ложись на живот.
Ничего не происходит. Интересно, она и с родителями такой же упрямицей была? И почему оказалась в лесу совершенно одна?
С тяжёлым вздохом подхожу к кровати, одним ловким движением хватаю её за запястья, заводя руки над головой и заставляя лечь навытяжку, а потом второй рукой переворачиваю её лицом вниз. Слышу, как Маша возмущённо сопит и пытается брыкаться, но тут же пресекаю все попытки вырваться, садясь на неё верхом и зажимая ногами.
— Ты думала, что я просто так сказал, что силу применю? Пора было бы уже понять, что шутить — это не моё. Я пустыми угрозами не разбрасываюсь.
Начинаю задирать подол сарафана, когда впервые слышу Машин голос. Она мычит и всхлипывает, сама, пугаясь произнесённого звука. Даже замирает ненадолго, облегчая мне задачу.
Тянусь к столу, беру шприц и зубами снимаю колпачок. Скольжу взглядом по распластанному телу, понимая, что мысли начинает уводить в сторону от лечения. Сам себе по морде готов дать отрезвляющую оплеуху. Видимо, напарник прав, и мне действительно следует пар спустить, вызвав к себе женщину.
Только не умею я так. Мне гадко от мысли о том, что я буду размениваться на проститутку. А искать порядочную даму просто нет сил и времени. Да и такая женщина будет требовать постоянных отношений, а я не хочу. Я всегда их избегал.
Втягиваю воздух сквозь зубы, сосредотачиваясь и занося руку для укола. А потом шлепком ввожу иглу, как врач учил. Маша вздрагивает, но не производит новых попыток к освобождению. Мне кажется, ей просто страшно, поэтому она затаилась как маленькая беззащитная мышка.